Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 2)

грустила, сохла и в молодости умерла, оставя маленькую дочь Марину.

Умирая, она горько плакала и просила мужа любить и тише обходиться с дочерью...

«Ты никогда ни в чем не верил мне, — говорила она — Мою болезнь ты называл

капризами, мои горячие слезы водою, из которой никакой немец не выгонит ни капли

водки... Ты смеялся над моей слабостию, и — вот я умираю, рано умираю, оставляю

дочь сиротою, все через тебя. Да простит тебя бог! Ты делал свое дело, ты был

мой начальник по закону божию; не твоя вина, что ты не понимал меня. Не доведи ж

до этого дочери; будь ей отцом и матерью, слышишь, Иван?.. Слаба женщина: часто

один взгляд убивает ее...»

Полковник был растроган; уже очистительная слеза раскаяния навернулась было на

глазах его; но, вспомнив, что он казак, полковник пересилил себя, проглотил

непрошенную гостью, вздохнул — и на похоронах жены жестоко напился пьян.

Со смерти жены полковник сделался еще угрюмее: тайная задумчивость примешалась в

его характер; он запивал внутреннее беспокойство вином и почти каждый день к

вечеру бывал в таком состоянии, что будто сейчас вернулся с похорон покойницы

жены. По утрам он часто ласкал Марину, но, приходя в хмель, тотчас удалял ее,

говоря: «Ступай себе, дочка, в свою светлицу; у меня пойдут свои, казацкие дела:

не пристало тебе их слушать; ты такая, как твоя... царство ей небесное! Убирайся

же; не бойсь, не расплачусь!..»

Полковник посылал за кобзарем, и пил, и слушал его песни, и бросал ему мелкие

деньги, если песня приходилась по нраву, или щелкал пальцем по лбу,

приговаривая: «Врешь, божий человек, не так! Ты пьян и не выспался!..»

А иногда он потешался с Герциком.

Герцик был у полковника что-то вроде шута и приятеля, его биография

немногосложна. Когда-то казаки разграбили и выжгли какое-то польское местечко.

Что могло гореть — сгорело, что могло убежать — разбежалось. Полковник Иван

раскурил головнею из пожара трубку, сел на бочонок и начал судить пленников.

Привели мальчика лет шестнадцати, с быстрыми серыми глазами и плотно

выстриженною головой.

— Ты жид? — спросил полковник.

— Нет, я немец, — отвечал мальчик.

— Врешь! Ты говоришь как жид, смотришь как жид, а голову выстриг, чтоб обмануть

меня. Хлопцы! Допросить его, пока не признается, что он жид, — да и повесить

— Ей-богу, я немец, заезжий немец; я не воевал с вами, я люблю вас.

— Спасибо за любовь. Так повесьте его, не допрашивая.

Мальчик упал в ноги полковнику, умолял о пощаде, обещал служить ему верно до

гроба и объявил, что он знает всякие науки, даже делает часы.

— Посмотрим, — сказал полковник, вынимая из кармана часы в виде большого яйца, —

вот эта штука третьего дня стала — и ни с места; я и встряхивал ее, и дул

всередку — ничегв не помогает, а штука дорогая, ваша, немецкая. Коли поправишь

сейчас — жить тебе на свете, а не поправишь — не сердись... Начинай!

Мальчик, дрожа от страха, присел на землю и с ужасом открыл часы. Но чем более

рассматривал их внутренность, тем становился покойнее. Полковник не успел

осудить десятка пленных, как немец, улыбаясь, подал ему часы.

— Хорошо, — сказал полковник, с удовольствием прислушиваясь к звонкому ходу

маятника, — хорошо! А как зовут тебя?

— Герцик.

— Хлопцы, дайте Герцику кафтан и шапку; он поедет с нами.

С тех пор Герцик остался при особе полковника, увеселял его разными штуками,

делал транспаранты, шутихи и огненные колеса, а главное — строил удивительные

часы. Во всем лубенском полку была известна так называемая ходячая картина; на

картине была изображена мельница, настоящая ветряная мельница, в каких

православные мелют муку, только эта не молола муки, а перемеливала старых баб на

молодых. Истинно!. День и ночь шевелились на этой мельнице бумажные крылья, и в

одну дверь входили старые-престарые бабы, скверные-прескверные, любая —

лекарство от лихорадки; а в другие выходили из мельницы молодые молодички и

девушки свежие, красненькие, чернобровые, полногрудые, с такими ямочками на

щеках, что расцеловать хочется... Как жаль, что теперь перемерли уже люди,

видевшие эту ходячую картину: они бы рассказали про нее лучше меня!

Да еще был у полковника Ивана верный слуга Гадюка, вечно без шапки, босый,

нечесаный, с немытыми руками, с нечеловечьими ногтями на руках. На войне он

всегда был за полковником с огромною палицей на плече и с фляжкою в руках, в

мирное время спал, как животное, свернувшись в клубок на полу у порога

полковничьей спальни, и готовил полковнику кушать.

Про силу Гадюки до сих пор ходят предания между простолюдинами в Пирятине. Один

только Гадюка мог безнаказанно говорить полковнику горькие истины, про-тиворечил

ему и даже грубил, как равному. Как-то полковник напомнил ему, что он слуга, и

заставил его молчать. Гадюка потупил голову, сверкнул исподлобья глазами и

замолчал; но ночью пошел на мельницу, снял огромный жерновый камень, принес его

и завалил дверь полковничьей спальни. Поутру полковник хотел выйти — нельзя, не

пускает камень.

— Это твои штуки? — спросил из-за двери полковник.

— Мои, — хладнокровно отвечал Гадюка.

— Отвали камень.

— Ты, пан, старше меня, сильнее меня: тебе это легче сделать.

— Да я не могу.

— А мне не хочется. — И сказав это, Гадюка вышел из комнаты. Позвали человек

десять казаков, и насилу они отодвинули от двери камень. Полковник, вышед,

посмотрел на камень, покачал головой, улыбнулся и, позвав Гадюку, дал ему

большой стакан водки.

III

— Гадюко! А Гадюко! Гадюко!..

— Чего, пане полковник?

— Чего? Что ты не откликаешься? Уши заложило, что ли?

— Разве заложит от твоего крику. Что там нужно?

— А что делается на дворе?

— То, что и делалось.

— Хорошо. Дождя нету?

— Откуда ему взяться?

— Не говори так; люди скажут: дурень Гадюка! Дождю есть откуда взяться, с неба

возьмется, коли захочет.

— Разве коли бог даст; а дождь — что за вольница!..

— Правда, коли бог даст, ты правду сказал.

— Коли б я сказал по-твоему, люди сказали бы: дурень Гадюка!..

— Может, и так. А долго я спал? .

— Почти полдня; лег зараз после обеда, а теперь уже вечер недалеко.

— Ото! Пора полдничать! Вари полдник

— Вари полдник! Проспал человек полдник, да и хочет полдничать; теперь скоро

ужинать пора! — ворчал Гадюка, выходя из панской спальни.

— Жаль! — говорил сам себе полковник. — Разве ужинать придется попозже? Пропал

день; всему виноват сотник...

Полковник очень любил здоровый борщ с рыбою. Для нас, привыкших к легким

кушаньям французской кухни, здоровый борщ покажется мифом, как Гостомысл, или

голова медузы древних; многие не поверят существованию здорового борща; но и

теперь еще есть старики, которые помнят это кушанье, бывшее лакомством, утехою

отчаянных гуляк-гастрономов, хваставших своею железною натурой. Этот борщ начал

приготовлять Гадюка для полдника, тут же, в спальне полковника.

Он взял живого коропа (карпа) и без помощи ножа, собственными ногтями очистил

его и сяял шелуху, к неописанному удовольствию полковника, который, глядя на эту

операцию, несколько раз повторял: «Славно, Гадюка! Как волк управляется! Добрые

ногти! Так его! По-походному...» Очистив коропа, Гадюка положил его в медную

нелуженную кастрюлю, влил туда бутылку крепкого уксуса, прибавил горсть крупного

перцу, соли, несколько луковиц и накрыл кастрюлю плотио крышкою, потом принес

канфорку, изделие хитрого немца Герцика, зажег спирт и поставил на него

кастрюлю. Пока это снадобье шипело, кипело и варилось на столе перед глазами

полковника, Гадюка стал молча у двери.

— Чудесный будет борщ! — сказал полковник, обоняя по временам пар, вылетавший

тонкою струёй из-под крышки.

— Лучшего сварить не сумеем.

— И не нужно!.. Довольно ли там соли?

— А тебе, пане, хочется соленого после утренней попойки?

— Что за попойка! Так, злость прогнал стаканом-другим-третьим; проклятый сотник,

ке могу вспомнить!.. Дай мне стакан настойки. Вздумал у меня отнимать добро!..

— Господи твоя воля! Что за времена стали! Прежде сотники кланялись добром

полковникам, как и следует по начальству...

— Не ты бы говорил, не я бы слушал... Пришел и кланяется, принес турецкий

пистолет — ну, это хорошо, почему мне не принести хороший пистолет? Я взял

пистолет и говорю с сотником, как с человеком: «Спасибо, что помнишь службу; мы

тебя не забудем и пожалуем; достань и другой, коли случится, под пару этому». А

он еще ниже кланяется, да и заговорил со мною как с жидом. «Ваша, говорит, земля

вошла в мою клином, так я пришел просить: продайте мне этот клин». Слышишь,

Гадюка?

— Слышу, пане!..

— Я вижу, что сотник кругом дурень, взял его за воротник, вывел на крепостной

вал и спрашиваю: «А где солнце всходит?» — «Там», — отвечал сотник. «А заходит?»

— «Вон там», — сказал он. «Так знай же, пане сотник, что и всходит и заходит

солнце на земле полковника, на моей земле то есть, понимаешь? А ты, поганое

насекомое, посягаешь на мою славу, хочешь оттягать у меня землю? Хлопцы,

нагаек!..» Пришли хлопцы с нагайками; сотник видит, что не шутки, — повалился в

ноги: «Я, говорит, и свою землю отдам, помилуйте...» Мне стало жалко дурня; я

плюнул на него и пошел домой, да всилу запил злость. Такой дурень!..

— Дурень, пане! Правду люди говорят: дураков не пашут, не сеют, сами родятся.

— Сами!.. А что борщ?

— Готов.

— Фу! Какая штука! Во рту огнем палит, — говорил полковник, пробуя ложкой из

кастрюли борщ, — казацкая пища. В горле будто веником метет; здоровый борщ!.. Я

думаю, лошадь не съест этого борщу?

— Я думаю, лопнет.

— Именно лопнет! Один человек здоровеет от него, оттого он человек, всему

начальник.

— И человек не всякий. Доброму казаку, лыцарю (рыцарю) оно здорово, а немец

умрет.

— Не возьмет его нечистая! Разве поздоровеет.

— Нет, не выдержит, пропадет немец.

— Докажу, что не пропадет. Позови сюда Герцика. Посмотрим, пропадет или нет.

— Послушай,— говорил полковник Иван входившему Герцику, — у нас за спором дело:

я ем свой любимый борщ и говорю, что он очень здоров, а Гадюка уверяет, будто

для меня только здоров, а ты, например, пропадешь, коли его покушаешь. Бери

ложку, ешь. Посмотрим, кто прав.

Герцик проглотил несколько капель борщу, и лицо его судорожно искривилось, слезы

градом пробежали по лицу.

— Что же ты не ешь? — спросил полковник.

— Бьюсь об заклад, с третьей ложки он отдаст богу душу, — хладнокровно заметил

Гадюка.

— Я не могу; это не человечье кушанье, — сказал Герцик.

— Что ж я, собака, что ли?..

— От этого и собака околеет.

— Так я хуже собаки?

— Боже меня сохрани думать подобное! Это кушанье рыцарское, геройское, такое

важное — а я что за важный человек... Я просто дрянь...

— Не твое дело рассуждать; ешь коли велят! — говорил полковник, схватив левою

рукой за шею Герцика, а правою поднося ему ко рту ложку здорового борщу.

— Не могу, вельможный пане! Умру!

— Это я и хочу знать — умрешь ты или нет. Ешь!

— Послушайте, пане! У меня есть великая тайна, я сейчас только шел говорить ее

вам; позвольте сказать, я вам добра желаю, все думаю, что бы такое полезное

сделать; вы мой спаситель... вы...

— Ешь, а после расскажешь

— Умру я от этого состава, и вы ничего не узнаете, а тут и ваша честь, и все, и

все...

— Ну, говори, вражий сын, только скорее...

Герцик вполголоса начал что-то шептать полковнику, который, бледнея, слушал его

и закричал:

— Ежели ты врешь — смертью поплатишься!..

— Моя голова в ваших руках; к чему мне врать?

— Пойдем скорее. Гадюко, — сказал полковник, — да возьми с собой крепкую

веревку. Веди, немец!..

IV

Та вже ж тая слава

По всім світі стала,

Що дівчина козаченька

Серденьком назвала

Малороссийская народная песня

Тихо садилось солнце, зажигая западный край неба; в голубой вышине пламенели

два-три облака, переливаясь золотом и пурпуром; тени длиннели, вытягивались по

земле; каждый пловучий листок на Удае, стебель водяной травки или тростника,

каждая волна и брызга горели, сквозились, просвечивали, таяли в золоте. В

пирятинской крепости (замке) благовестили к вечерне; чистый серебристый звон

колокола далеко звучал, разливался в теплом, сухом воздухе и, переходя

постепенно в отголосок, почти неуловимый для слуха, замирал, пока другая волна

звука не сменяла его.

В это время молодой человек в синей черкеске быстро проплыл по Удаю на легонькой

лодочке к островку, лежавшему между замком и полковничьим домом.

Кругом острова зеленою стеною стоял высокий тростник; далее на мокром берегу

росли курчавые кусты лозы; еще далее, на суше, десятка два развесистых плакучих

верб; между ними калиновый и бузиновый кустарник, перевитый, перепутанный хмелем

и вереском. Дико, глушь, только дрозды выводят там детей на высоких вербах да в

лозе ползают змеи; но между кустами есть там узенькая тропинка; чуть приметно

вьется она у корней дерев, хоть часто длинные плетни хмеля, падая зелеными

каскадами с дерев, кажется, решительно заслоняют путь, но они подорваны внизу,

легко раздвигаются и дают дорогу; дело другое в стороны от тропинки: там они

спутались такою крепкою стеной, что ни пройти, ни пролезть.

Казак, подъезжая к островку, оглянулся кругом, взмахнул веслами, и лодочка,

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx207 Кб1886
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2463 Кб1902

Пошук на сайті: