Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 11)

— А! Старый дурень, — сказала она, — ты мне такие вести носишь?. Мой милый, мой

Алексей венчается с другою а ты зачем здесь? Слушай песню:

Ты думаешь, дурню,

Что я тебя люблю,

А я тебя, дурню,

Словами голублю!

Понимаешь, Никита?.. Я думала, он умер Жаль было, душа, болела, только и

радовалась, что ни ей, ни мне не достался! А теперь.. у!.. свадьба!.. свечи,

гроб!.. Слышишь!.. поют!..

Жук гуде,

Свадьба буде...

Слышишь? Пойдем!

Тут она залилась слезами, а я догадался, что кругом •дурак, что она тебя,

Алексей, любила, а меня голубила словами, и, право, горько стало, не от того,

прах ее возьми, чтоб я любил ее, как там паны любятся в Польше, а с досады, что

баба, да еще молодая, проводила меня. Лях не проводил, татарин не проводил, а

провела баба!.. Приснится, так перекрестишься!.. Немного поплакав, Татьяна

заговорила со мною, да я ничего уже не понял, то кланялась тебе, то целовала

крестик и медный дукат на шее, но, глядя на дукат, вспоминала свою матушку,

просила у нее благословения, потом за пела свадебную песню . затянула

высоко-высоко, я уж было и заслушался, вдруг остановилась, будто кто ей рот

зажал рукою, и повалилась на землю, я к ней — не дышит, глаза открыты и не

двигаются Что будешь делать?.. Вспомнил я, что в прошлом году в походе почти

такая притча случилась с моим гнедком, совсем издыхал конь и ноги откидал;

присоветовали люди пустить степную кровь — он и ожил. Не было со мною ланцета, я

взял нож и кинул Татьяне степную кровь, как пошла кровь порядочно, гляжу,

вздохнула Татьяна, повела глазами, посмотрела на меня и шепчет: «Про щай,

Никита, кланяйся Алексею.. Да сними с моеи шеи и отдай ему этот медный дукат, в

нем, говорят, много силы, он...» — да и не договорила... Богу душу отдала. Я уже

и тру ее суконкою и водки лью в рот, ничто не помогает, холодна, как лед qot

что!

— Бедная Татьяна! — сказал Алексей. — Царство ей небесное, добрая была душа! Что

же ты, Никита, станешь делать?

— Вырою саблею яму, прочитаю молитву да и похороню небогу (сердечную).

— И я помогу тебе

— А куда вы едете? — спросил Никита.

— На зимовник Касьяна

— Вот же что я тебе скажу: поезжай ты с женою своею дорогою, дорога тебе еще

далекая: дай бог засветло добраться, не заморивши коней; а как со мною еще

простоишь час другой, то придется заночевать в поле; казаку-то в поле ночевать —

здоровья набираться, да ты не один, с тобою такая птица, что подчас и росы

боится. Поезжай, брате Алексею, пусть я один похороню Татьяну, у тебе есть

теперь о чем заботиться. Прощай, Алексею! Да возьми дукат, что тебе отказала

Татьяна.

— Бог с ним! Что она мне была? Ровно ничего. Зачем же я возьму дукат?

— Отдай его мне, Никита, — сказала Марина, — она мне родная, она любила моего

Алексея, я буду носить ее подарок. Ты мне отдаешь его, Алексей?

— Бери, коли тебе хочется, мое золото, — говорил Алексей, надевая на шею Марины

снурок с медною татарскою или турецкою монетою и глядя ей в очи, полные слез.

— Вишь, какие горлицы! — почти закричал Никита— Не пристало вам быть подле

мертвого, убирайтесь отсюда! Прощайте!Да хранит вас бог и покроет от напастей

святая наша Покрова!

Алексей и Марина простились с Никитой и быстро поскакали по степи, будто убегая

от страшного зрелища смерти. Никита вынул из ножен саблю, перекрестился и начал

рыть могилу, напевая вполголоса:

Ветер веет, трава шумит,

В степи лежит казак убит,

Не для него ветер веет,

Не длянего солнце греет,

 

На голову, покрытую

Зеленою ракитою,

Уж сел ворон, шумно крячет,

А верный конь у ног плачет

 

«Не кушанье, не мед готовь

Мне, матушка, а домик нов,

В нем три доски сосновые,

Четвертая кленовая!..»

 

II

Ой, гоп по вечері

Замикайте, діти, двері,

А ти, стара, не журись,

 Та до мене прихились.

Т. Шевченко

 

А девушке в семнадцать лет

Какая шапка не пристанет!

А Пушкин

 

И теперь, проезжая херсонские степи, вы часто можете видеть подобие запорожских

зимовников, или хуторов, на которых жили женатые запорожцы. Та же ограда из

камня, довольно неровная, потому что круглые валуны булыжника всегда неохотно

ложатся друг подле друга и оставляют между собой отверстия, которые теперь

иногда замазывают поселяне глиною: в старину они служили вместо амбразур; из них

житель зимовника часто высматривал на степи друга и недруга и, в случае

надобности, посылал недругу меткую пулю; и теперь подобная огорожа часто

украшается сверху густым венком из сухих ветвей колючего степного терновника,

что в старину было непременным условием, и теперь многие избы сложены из камней,

покрыты соломою или грубыми стволами степного бурьяна. Словом, кто видел

полудикий херсонский хуторок, тот может иметь понятие о наружности зимовников

запорожцев; только те часто бывали обширнее и в своей каменной ограде заключали

или могли заключать все хозяйство, даже скирды хлеба и стада.

Уж был вечер, когда Чайковский с своею женою приехали на зимовник Касьяна и

остановились у ворот. Казалось, нет в нем ни одной живой души. Словно крутая

батарея стоял зимовник, обведенный высокою каменною стеною, часто утыканною

сверху терновником; только собаки, почуя чужих, заливались за оградой.

—Отвори, дядюшка Касьян! — закричала Марина.

— Молчи, — сказал Алексей, — кто так говорит, да еще ночью, с запорожцем! Беду

накличешь, слышь?

Точно, кто-то подошел изнутри к ограде; стая воробьев, дремавших на терновнике,

вспорхнула; тихо щелкнул ружейный курок...

— Пугу, пугу! — закричал Алексей, приложив воронкою ко рту кулак.

— Пугу? — вопросительно пропел таинственный, невидимый голос за оградою.

— Казак с Лугу, — отвечал Алексей.

— И давно бы так! — сказал голос. — Хлопцы, отворяйте ворота, а коней повешайте

там, где и наши (привяжите к яслям). Милости просим до хаты.

— Ваши головы, пане отамане и товариство, — говорил Алексей, входя с Мариною в

хату.

— И мы ваши головы, ваши головы!.. Прошу сидаты, — отвечал хозяин. — Откуда бог

несет? Хлопцы, дайте меду!. С дороги не худо выпить .

— А ты и не узнал меня, дядюшка Касьян? — сказала хозяину Марина.

— Так и есть! Он! Пари держу, что ты кричал у ворот, как баба. От тебя только и

может это статься.

— Отгадал, дядюшка.

— Благодари бога, что с тобой разумный товарищ и знает все наши поведенции, а то

недалеко было бы тебе попробовать пули.

— За что?

— Еще и за что? Пожил на Сечи хоть немного, а ума ни крошки не набрался! Всякого

народу бродит по степи: коли кто не откликнется по-нашему, так и не наш, а коли

ночью ходит, так и неприятель, бей его, пока он тебя не убил. Благодари своего

товарища...

— Он мне не товарищ, а муж, дядюшка Касьян.

Старый Касьян молча уставил глаза на Марину, как бы не понимая, что должно ему

делать, смеяться или сердиться за такую нелепую шутку, и пришел в ужас, когда

Чайковский растолковал ему, в чем дело.

— Ах ты окаянная! — сурово говорил Касьян — Так ты провела мою седую чуприну

(чуб), как теленка?.. Счастье ваше, что вы у меня в хате и отдали мне свои

головы, а то я ведь сердит, очень сердит. Верно, все вы созданы для обмана...

Как умерла покойница жена, вот и подумал: все кончено, отдыхай, Касьян, на

старости: уж никто тебя больше не станет обманывать — а тут нашлась другая . И

не знал и не ведал, привязалась бог весть откуда на дороге и в круглые дураки

записала. Срам подумать... Господи многомилостивый, — продолжал грустно Касьян,

набожно смотря на образа, — прости мне, старому дурню, мое согрешение... За два

дуката провел было я в родную Сечь страшного неприятеля, хуже ляха и татарина,

злее турецкой чумы и крымской лихорадки... провел было окаянную бабу! Не знал я,

господи, что оно такое, ей-богу, не знал... вот тебе крест!.. — Касьян

перекрестился.

После молитвы Касьян успокоился. Марина начала у него просить прощения.

— Бог с тобою, я на тебя не сержусь; на себя сержусь я, что оплошал... Ну, да

было, что было, верно, так богу угодно, прошло — и я забуду... Теперь мое дело

уважать тебя: ты еси жена славного запорожца Чайковского; наш кошевой вас

поважает и не забыл меня, старика: отправил ко мне в гости; спасибо ему, живите

у меня, пока не соскучитесь. Вот вам мое слово.

Алексей и Марина бросились обнимать Касьяна.

— Полно, полно, дети! Вы задушите старика, — говорил Касьян, отирая слезы, — вы

добрый народ, бог вас возьми!.. Были и у меня дети, была жена.. Нет детей, нет

сыновей: один утонул под Азовом, другого сожгли ляхи, а третьего конь убил, свой

конь... добрый был конь, а убил сына!.. Ни за что ни про что пропал человек!..

Вот пятый год жена умерла... и я один доживаю век с хлопцами... Спасибо вам, что

приехали.

— Да ты, кажется, Касьян, не любил жены? — спросила Марина.

— Кто тебе сказал? Может, не любил, а может, и любил. Не все правда, что

говорится, не все золото, что блестит... Не любил! А какой же нечистый заставил

бы меня жениться?.. Я не пан какой, меня никто не присилует против воли!.. А,

много говорить, да нечего слушать, — сказал весело Касьян, махнув рукою, — вы, я

чай, голодны с дороги. Гей! Кухарь, изготовь нам вечерю; у меня гости, я

помолодел двадцатью годами, ей-богу!.. Вари до молока тетерю да мамалыгу до

масла, а хлопцы пускай заварят знаменитую варенуху! Извините, паны; вы,

гетманцы, привыкли к вареникам, галушкам, панпушкам, буханцам и всяким

лакомствам, а наши степные запорожские кушанья просты.

— Мы и сами, батьку, запорожцы, — сказал Чайковский.

— Добре, добре! Вот спасибо за правду. Зови меня, сынку, батьком; давно я не

слышал этого имени... ей-богу, давно, мои дети!

Теперь многие, даже из моих земляков, очень хорошо знают и страсбургский пирог,

и лимбургский сыр, и пьемонтские трюфели, и много других тому подобных вещей,

правда, очень приятных — и, пари держу, станут в тупик при словах «тетеря»,

«мамалыга», «варенуха». Это старина! — скажут мне в ответ. Согласен; но мы знаем

малейшие привычки древних греков и римлян, знаем, что последние любили жарить

ветчину с медом и финиками, или что, пресытясь вкусным столом, они, pour la

bonne bouche, кушали иногда живых рыбок. Зачем же презирать родную старину?

Впрочем, я не обременю вас подробностями и скажу в коротких словах, что «тетеря»

была род жидкой каши из ржаной муки, на воде, молоке или на чем кто любил,

«мамалыга» — род пудинга из маисовой муки: ее едят, пока горяча, с свежим

коровьим маслом и разрезывают ниткою; а «варенуха» — вареное вино с сухими

плодами и пряными кореньями, нечто вроде глинтвейна.

За ужином старик Касьян развеселился и обещал, если чрез неделю не будет никаких

вестей из Сечи, сам съездить в Лубны к полковнику Ивану и во что бы ни стало

добиться от него ответа.

— А теперь выпьем еще по чарке варенухи, — продолжал Касьян, — да с дороги,

может, кому и спать пора. — При этом он мигнул на Марину седым усом, прищуря

левый глаз Марина покраснела.

— Вам никто не помешает спать, — говорил Касьян, — я вам отведу светелку моей

покойницы; теперь хоть и с богом, почивайте, дети, на здоровье. Да нет,

погодите.

Касьян вышел и скоро возвратился, держа в руках железный ключ, и, отдавая его

Марине, сказал — Вот это ключ от скрыни (сундука), которая стоит в вашей

светелке: отопри ее и принаряжайся как знаешь: там лежат наряды моей покойной

жены, у нее были добрые наряды, и парчи много, и всякой всячины — не стыдно

надеть полковничьей дочери.

— Не нужно, батьку; к чему ей? — говорил Алексей.

— Я и так привыкла, мне и так хорошо, — сказала

Марина.

— Молчите, дети! — вскрикнул Касьян. —В чужой монастырь со своим уставом не

ходят; за мою хлеб-соль да еще станете спорить со мною!.. Разве мне будет весело

смотреть, что у меня в гостях жена войскового нашего писаря ходит не в своей

шкуре, переряженная, словно пьяный гость на свадьбе? Разве пристало христианке

ходить в человеческом (мужском) платье, как поганой татарке, когда бог дал ей

особое платье, законное платье? Нет, дочко, распоряжайся всем, что найдешь в

сундуке; оно твое; на что оно мне? Не сдурею под старость, не стану носить ваших

юбок! Все равно пропадет, моль съест... И не думайте мне перечить: завтра чтоб я

не видел на твоей жене, Алексей, казацкого убранства; не то с зимовника сгоню!

Ну, прощай! До завтра!

Наутро Марина чудно была хороша в новом наряде: плахта и запаска ярких цветов,

перехваченные по талье красным шелковым поясом, прелестно обозначали ее стройный

стан; под тонкою белою, вышитою шелком рубашкою вольно дрожала, волновалась

крутая грудь; на голове был надет черный бархатный кораблик (род шапочки). На

плечи накинула Марина легкий кунтуш из зеленого атласа, обшитый золотым

позументом, посмотрелась в металлическое зеркальце, прибитое снутри на крышке

сундука, и покраснела от удовольствия.

— Какая пышная пани! — сказал Алексей, крепко обнимая и целуя свою жену.

— Ей-богу, так! Вот так! — говорил Касьян, входя в светлицу. — Господи, какая

красавица! И казачком ты была прехорошенькая, а казачкою вдвое похорошела!..

III

Не спи, казак, во тьме ночной:

Чеченец ходит за рекой!..

А. Пушкин

Ждали неделю — нет вестей; прождали еще два дня, и Касьян поехал в Лубны; выбрал

доброго коня и легкое вооружение, то есть саблю да пару пистолетов, в гаман

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx207 Кб1886
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2463 Кб1902

Пошук на сайті: