Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 5)

— Есть пять дукатов.

— И хорошо; давай их сюда!

— Не дам.

— Как ты смеешь не давать ему его денег? — спросили казаки.

— Он сам не велел: нужно, говорит, оставить на гостинец куренному.

— Да, да, правда, Алексей! Нужно поклониться начальству, нужно... Вот приятель,

поди сюда, я тебя поцелую.

— Вот еще, великая птица куренной! — сказали казаки.

— И то правда, как подумаешь, — продолжал Никита, — не велика птица, ей-богу!

Был простой казак, а теперь куренной казак, как и я, и все мы. Поживу — и меня

выберут в куренные. Выберете, хлопцы?

— Выберем, выберем! — закричали казаки.

— Выберите его сейчас, — сказала шинкарка.

— Хорошо, хорошо! Сейчас. Да здравствует наш куренной Никита Прихвостень! Ура!..

Казаки бросили шапки кверху; Никита важно раскланялся, поблагодарил за честь,

сел на лавку и, под-боченясь, сказал:

— Ну, теперь, Алексей, отдавай гроши своему начальству; оно тебе приказывает.

— Не отдам, хоть бы ты и вправду был начальник; проспись, тогда отдам.

— Эге! Твердо сказано, характерно. Хлопцы, из него путь будет! А вы что там

смеетесь, бабы? Думаете не отдаст? Посмотрим. Хлопцы, станьте подле этого

изменника; так, сабли вон!..

— Ну, что? теперь отдашь, братику? а?

— Не отдам.

— Не отдашь? — протяжно сказал Никита.

— Чужие, чужие! — закричала Татьяна, вбегая в комнату. — Слышь, скачут по

степи!..

Один казак прильнул ухом к стене и значительно сказал:

— Сильно скачут: верно, за кем погоня.

— Я разведаю, — быстро проюворила шинкарка, схватив со стены ружье, — а вы

топчите, гасите огонь.

Огонь погашен; в темноте защелкали курки ружей и пистолетов и прошептал один

казак:

— Скачут; сильно скачут; уж не крымцы ли? Говорят, они сбираются на гетманщину.

— И все стало тихо, как в гробу. Чья-то мягкая рука сильно схватила за руку

Алексея, и кто-то прошептал ему на ухо:

— Ступай за мной, я спасу тебя.

— Кто ходит? — спросил Никита.

— Это я, — сказала Татьяна, — сидите смирно; пойду проведаю, что делается.

Она вышла и вывела за собой Алексея. Ночь была тихая, безлунная; звезды ярко

горели на чистом небе; чуть слышно роптал ручей, разбиваясь о встречные камешки,

да порою шелестела земля, сыпавшаяся из под ног шинкарки, которая осторожно

пробиралась между скалами вверх по тропинке. Вдали на степи слышался глухой

топот. С полверсты шел Алексей за Татьяною вниз по ручью; потом она быстро

вскочила на скалу и почти втащила туда за руку Алексея, раздвинула терновик,

села на камень, посадила возле себя изумленного поповича и сказала:

— Не бойся, ничего не бойся; мне жалко стало тебя, они б тебя убили ни за что,

вот я и выпустила в степь казацких коней; кони побегают да и прибегут сюда, а

нашим гулякам страху задала: они забыли о тебе с перепугу. Сиди здесь; как уснут

наши, мы убежим; твоего коня и еще другого я нарочно оставила: я украду у

Варвары мешок дукатов, и мы славно заживем. Хочешь?

— Пожалуй, убежим, я тебе за это заплачу, а золота не крадь у тетки; грех

красть.

— Какая она мне тетка!.. Твоей платы я не возьму: не век же мне все делать за

плату!.. Сиди смирно; послезавтра будем далеко, у вас, на гетманщине.

— Нет, я хочу в Сечь.

— Зачем тебе в Сечь?

— Видишь, Татьяна: я люблю девушку богатую, знатную, люблю и не могу назвать ее

своею; так пусть же пропадет моя голова, коли позволила сердцу полюбить неровню.

Поеду в Сечь, авось в схватке сложу голову под ножом татарина.

— И ты ее любишь?

— Очень люблю.

— И она хороша?

— Лучше всех на свете! Я ее люблю больше всего, больше своей жизни. Если мне

доведется умереть за нее, я поблагодарю бога; мне будет весело и умирать.

— Я бы убила ее.

— За что?

— Так. Отчего она счастлива, отчего меня никогда никто не любил так? Ласкали

меня, как собаку, и, как собаку, отталкивали ногою, когда я наскучала им.

Алексей, поцелуй меня как сестру; хоть из милости... Я полюбила тебя с первого

взгляда; я смеялась, шутила, пела перед тобою — а ты был грустен, даже не

улыбался, от чего хохотали другие; даже не смотрел на меня, и мне стало совестно

самой себя; я была сердита; мне казалось, я ненавижу тебя, казалось, готова была

убить тебя, и не знаю, чего бы ни дала, чтоб спасти тебя от пьяных казаков...

Бог с тобою, люби другую! Не думай обо мне, только поцелуй меня... Мне ночью

приснится твой образ, твои стыдливые очи, кроткие речи, твой поцелуй, и мне

станет весело, весело... Поцелуй же меня! Посмотри, я плачу, ей-богу, плачу!.

Ну, вот так, спасибо! Сиди смирно, спи на здоровье; казаки проспятся — все

забудут; они люди добрые... вы поедете вместе...

И, жарко, судорожно обняв и поцеловав Алексея, Татьяна изчезла в кустах

терновника.

Несколько времени был слышен топот около балки, потом громкие голоса казаков,

ловивших лошадей, потом восклицание: «Агов, Алексей! Где ты? агов!..» Затем

какая-то песня, звон разбитого стекла, еще какие-то отголоски все тише и тише ..

и Алексей заснул.

Было уже около полудня, когда проснулся он; перед ним стояла Татьяна.

— Я пришла будить тебя, — говорила она, — и жалко было будить, так хорошо спал

ты. Вставай скорее; Никита и казаки готовы ехать на Сечь.

— Ехать, так и ехать, — отвечал Алексей. Никита, увидев Алексея, очень

обрадовался; казаки удивлялись, как он мог пропасть из шинка, будто сквозь землю

провалился, и предрекали из него в будущем великого характерника; но и Никита и

все вообще не могли представить, как мог человек вытерпеть, не отдать на попойку

чужих денег и даже чуть не попал через это в весьма неприятную ссору.

— Странное дело для меня бабы, — говорил Никита, выезжая из балки, — никто их не

поймет. Хочешь поцеловать Татьяну — бьет по рукам, царапается, как кошка, а

выезжаешь — не вытерпит, в слезы ударится!

Алексей оглянулся: стоит Татьяна над балкою, смотрит им вслед и отирает глаза

белым платком.

VII

Обычаи запорожские чудны!

Поступки хитры! И речи,

и вымыслы остры и больше

на критику похожи.

Никита Корж

Начало вечереть, когда перед нашими путешественниками открылась крепость,

обнесенная высоким земляным валом, с глубоким рвом вокруг и палисадом;вал был

уставлен пушками; за валом раздавался говор, дымились трубы, блестел золотой

крест церкви и торчала высокая колокольня; из ее окон глядели пушки на все

четыре стороны.

— Вот и Сечь-мати! — сказал Никита.

— И святая Покрова, — прибавили казаки, сняли шапки, перекрестились и въехали в

городские ворота. Казаки поехали по своим куреням, а Никита прямо к кошевому

представлять новобранца.

— А что, узнал ты Зборовского? — спрашивал Никита, идя от кошевого к куреню.

— Как не узнать! Он тот самый Стрижка, с которым не раз мы гуляли в Киевской

бурсе. Я уже хотел признаться, да такая в нем важность!..

— Важная фигура, настоящий кошевой! Всем говорит: «Здорово, братику», будто

простой казак, да как скажет: «братику», словно тумака даст, только кланяешься —

настоящий начальник.

— Я думал, он узнает меня.

— Молчи, братику, он узнал тебя, я это сейчас заметил; да себе на уме, верно,

так надобно. Правду говорит песня:

Только бог святой знает,

Что кошевой думает, гадает!..

А вот мы уже близко нашего Поповичевского куреня. Есть ли у тебя в кармане

копейка?

— Больше есть.

— Я не спрашиваю больше; а есть ли копейка?

— Найдется.

— Ну, так войдем в курень; скоро станут вечерять.

Курень была одна огромная комната вроде большого рубленного сарая, без

перегородок, без отделений, могущая вместить в себе более пяти- или шестисот

человек; кругом под стенами куреня до самых дверей были поставлены чистые

деревянные столы, вокруг их — скамьи; передний угол был уставлен иконами в

богатых золотых и серебряных окладах, украшенных дорогими каменьями; перед

иконами теплились лампады и висело большое серебряное церковное паникадило;

несколько десятков восковых свеч ярко горели в нем и, отражаясь на блестящих

окладах образов, освещали весь курень. Под образами, за столом, на первом месте

сидел куренной атаман.

Когда Никита с Алексеем вошли в курень, казаки уже собрались к ужину и толпою

стояли среди комнаты, громко разговаривая кто о чем попало. Всилу протолкались

они к атаману между казаками, которые, неохотно подаваясь в стороны от щедрых

толчков Никиты, продолжали разговаривать, даже не обращая внимания на то, кто их

толкает.

— Здорово, батьку! — сказал Никита, кланяясь в пояс атаману; Алексей сделал то

же.

— Здоровы, паны-молодцы. Чем бог обрадовал?

— Вот кошевой прислал в твой курень нового казака.

— Рад... Ты, братику, веруешь во Христа?

— Верую.

— А что тебе говорил кошевой?

— Поважать старших, бить католиков и бусурманов.

— Добре!

— Говорил стоять до смерти за общину и святую веру, ничего не иметь своего,

кроме оружия; не жениться.

— Добре, добре! И ты согласен?

— Согласен, батьку.

— А еще что?

— А после сказали: ты еси попович, так и ступай в Поповичевский курень; там же и

казаков теперь недостает.

— Правда, пет у меня теперь и четырех сотен полных: много осталось в Крыму,

царство им небесное!.. А что был за курень с месяц назад, словно улей!.. Ну,

перекрестись же перед образами и оставайся в нашем товаристве.

Между тем куренные кухари (повара) уставили столы деревянными корытами с горячею

кашей и такими же чанами с вином и медом, на которых висели деревянные ковши с

крючкообразными ручками — эти ковши назывались в Сечи «михайликами», — разносили

хлеб и рыбу, норовя, чтоб она была обращена головою к атаману; принесли на

чистой, длинной доске исполинского осетра, поставили его на стябло (возвышение)

перед атаманом и, сложив на груди руки, низко поклонились, говоря: «Батьку,

вечеря на столе!»

— Спасибо, молодцы, — сказал атаман, встал, расправил седые усы, выпрямился,

вырос и громко начал: «Во имя отца и сына и святого духа».

— Аминь! — отгрянуло в курене, и все благоговейно замолкло.

Куренной внятно прочел короткую молитву, перекрестился и сел за стол. Это было

знаком к ужину: в минуту казаки уселись за столы, где кто попал; пошли по рукам

михайлики, поднялись речи, шум, смех.

— Да у вас на Сечи едят чисто, опрятно, а как вкусно, Хоть бы гетману! — говорил

Алексей своему товарищу Никите. — Одно только чудо...

— Знаю, — отвечал Никита, — что мы едим из корыт? Правда?

— Правда.

— Слушаи-ка нашу поговорку: вы едите с блюда, да худо, а мы из корыта досыта...

— Дурни ж наши гетманцы: они перенимают у Запорожья только дурное, а на хорошее

не смотрят.

— Люблю за правду; видно, что будет казак. Выпьем еще по михаилику.

К концу ужина кухари собрались в кучку среди куреня, атаман встал, за ним все

казаки, прочитал молитву, поклонился образам, и все казаки тоже; потом казаки

поклонились атаману, раскланялись между собою и отвесили по поклону кухарям,

говоря: «Спасибо, братики, что накормили».

— Это для чего? — спросил Алексей Никиту.

— Такая поведенция, из политики. Они такие же казаки, лыцари, как и прочие: за

что ж они нам служили? Вот мы их и поважаем

После ужина куренной подошел к деревянному ящику, стоявшему на особом столе,

бросил в него копейку и вышел из куреня; казаки делали то же.

— Бросай свою копейку, — сказал Никита Алексею, — завтра на эти деньги кухари

купят припасов и изготовят нам обед и ужин.

«Чудные обычаи!» — думал Алексей, выходя из куреня. А вокруг куреня уже гремели

песни, звенели бандуры; кто рассказывал страшную легенду, кто про удалой набег,

кто отхватывал трепака... И молодая луна, серебряным серпом выходя из-за высокой

колокольни, наводила нежный, дрожащий свет на  эти разнообразные группы.

VIII

Проснувшись рано утром, Алексей-попович заметил в курене необыкновенное

движение- казаки наскоро одевались, брали оружие и торопливо выходили. Возле

церкви был слышен глухой гром.

— Зовут на раду, — сказал Никита, — пойдем!

— Пойдем, — отвечал Алексей. — Зачем же нас зовут?

— Придем, так услышим. Может, поход куда или что другое, бог его знает!

Площадь перед церковью Покрова кипела народом; у столба, среди площади, стоял

доубищ (литаврщик) и бил в литавры. В растворенных церковных дверях виднелись

священники и диаконы в полном облачении. Но вот зазвонили колокола, засверкали

перначи, бунчуки, зашумели войсковые знамена; преклоняясь до земли, явился

кошевой атаман. Священники вышли к нему со крестами, народ приветствовал громким

«ура». Кошевой был одет, как простой казак: в зеленой суконной черкеске с

откидными рукавами,в красных сапогах и небольшой круглой шапочке-кабардинке,

обшитой накрест позументом, только булава, осыпанная драгоценными камнями, да

три алмазные пуговицы на черкеске, величиною с порядочную вишню, отличали его от

рядового запорожца, между тем как бунчужные и другие из его свиты были в красных

кафтанах, изукрашенных серебром и золотом.

Кошевой приложился к кресту, взошел на возвышенное место, нарочно для него

приготовленное, и, обнажив свою бритую голову, поклонился народу.

— Здоров, батьку!.. — закричал парод и утих. Литавры перестали бить, колокола

замолкли.

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx207 Кб1886
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2463 Кб1902

Пошук на сайті: