Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 8)

ему есть дело, есть радость: он любит солнце, и куда пойдет оно, .светлое,

подсолнечник поворачивает за ним свою лучистую цветную головку. И стало мне

совестно... Бездушный цветок поворачивается к солнцу: будь у него сила, он

оторвался бы от корня и полетел бы к нему — а я? Мое солнце, моя радость далеко;

знаю, где он, и сижу, будто связанная!.. Досижусь, что просватают меня за

нелюба... страшно!.. К вечеру моя цыганочка продала все мои дорогие серьги и

дукатовые ожерелья, и в ту же ночь я убежала из отцовского дома, пристала

дорогою к запорожцу Касьяну, отдохнула у него день на зимовке, а после он,

спасибо, провел меня до самой Сечи... Ну полно, полно, перестань, ты меня

зацелуешь!..

— Ах ты, моя ненаглядная Марина! И для меня ты бросила дом, отца, родину? Для

меня решилась ехать верхом, по дикой стороне, надела казацкое платье, обрезала

свои длинные, темные косы? (И до сих пор в Малороссии считается величайшим

бесчестием отрезать девушке косу. Ни за какую плату девушка не согласится

добровольно лишиться этого украшения. «Коса вырастет, а позору не вернешь», —

обыкновенно отвечает она на предложения парикмахера или другого афериста,

покупающего волосы.— авт.)

— На что они были мне?... Разве удавиться было ими?.. Я с радостью взяла ножницы

и обрезала их. Но когда они упали передо мною на стол, темные, длинные,

волнистые — словно что оторвалось от моего сердца; не стану скрывать, я

заплакала. «Косы, мои косы! — подумала я. — Сколько лет я свивала и развивала

вас, сколько лет я гордилась вами перед подругами, когда вы, как черные змеи,

красиво обвивались, переплетались вокруг головы моей и красный мак порою горел

над вами, словно пламя! Сколько раз вы жарко разметывались по изголовью моей

девичьей постели, когда чудный сон о нем волновал мою кровь, и сколько раз

черною тучею закрывали мое лицо от светлого утра, от божьего солнца, когда я,

пробудясь, краснела, вспоминая сон свой!.. Думала я в гроб лечь с вами, темные

мои косы, с вами, подруги моей одинокой радости и печали... И вот я подняла на

вас руку, подняла руку на самое себя!.. Падайте, слезы, крупным дождем на мои

косы; не приростут они, не пристанет скошенная трава к своему корню, не цвести

сорванному цветку...» Так я думала — не сердись, мой милый... но это было

недолго: я вспомнила, для кого лишилась своей красы — и перестала плакать, даже

сама сплела обрезанные косы, спрятала на груди своей и принесла тебе в подарок.

На, возьми их, они твои!..

Алексей прижал их к сердцу, обнял и расцеловал Марину. Алексей и Марина плакали.

— Скажи мне, — спросил Алексей после долгого молчания, — зачем ты назвалась

Алексеем?

— Оттого, что мне нравится это имя... Ох вы, казаки, казаки! Думаете, что у баб

и ума нет; а пойдет на хитрости — пятнадцатилетняя девчонка проведет старика.

Видишь, я назвалась Алексеем, пирятинским поповичем, нарочно, чтоб сыскать тебя

скорее. Я знала, что ты должен быть на Сечи; я и не знала даже верно этого, но

мое сердце вещевало, что ты здесь. А как сыскать тебя? Стану расспрашивать —

может, догадаются, да и спрашивать как? А может, ты еще и не в Сечи?.. Я и

подумала: назовусь сама Алексеем; коли кто тебя не знает, тот ничего не скажет,

а другой, может, скажет: знаю и я одного Алексея-поповича пирятинского, видел

его вот там и там, или что подобное. Это мне и на руку...

— Вишь, какая хитрая!

— Придется хитрить, когда силы нет. Чуть я сказала в курене свое имя, так все и

закричали: «Вот штука! Есть у нас уже один Алексей-попович да еще и пирятинский;

вот комедия! Да его теперь нет, поехал на крымцев; да что за молодец! Да он

войсковым писарем!» И я все узнала, не спрашивая о тебе, мой сокол. Не грусти же

так! Или ты разлюбил меня?..

— Меня бог покарает, коли разлюблю тебя! Оттого я и задумался, что люблю тебя,

что мне жалко тебя. Мои товарищи не злы, но суровы и неумолимы, когда кто

нарушает их закон. Беда, если тебя узнают! У меня сердце замирает, как

подумаю... Я боюсь, что этот Герцик...

— Что за нужда Герцику мешаться в ваши войсковые дела? Ведь он не запорожец, а

твой приятель; да он и не узнал меня!..

— Последнему-то я не верю: у него глаза, как у кошки; скажи разве, что ему

гораздо выгоднее не изменять нам...

— Разумеется!.. Оставь свои черные думы, посмотри на меня веселее, поцелуй

меня!..

— Рад бы оставить, сами лезут в голову. Опять думаю: ведь Герцик знал, что ты

убежала?

— Он остался в Лубнах, в нашем доме, так, верно, знал.

— Отчего же он мне не сказал? Как подумаю, тут есть недоброе...

— Ничего!.. Вот ты мне дай доброго коня, я поеду прямо на зимовник Касьяна и там

подожду тебя; батюшка, верно, согласится на нашу свадьбу; не согласится — бог с

ним, займем кусок степи, сделаем землянку, и заживем.

Тут пошли толки, планы о будущем, уверения в любви, клятвы — словом, пошли речи

длинные, длинные и очень бестолковые для всякого третьего в мире, исключая самых

двух любящихся. Наконец, Алексей вдруг будто вздрогнул и торопливо сказал:

— Пора нам ехать; ночь коротка; чуешь, как стало свежо в палатке, скоро станет

рассветать. Мне нельзя отлучиться, я тебе дам в проводники Никиту: он человек

добрый, любит меня и мне не изменит; боюсь только, что он пьян... Ну, пойдем!

Боже мой! Слышишь, кто-то разговаривает за палаткой?..

Марина молча кивнула головою.

— Да, разговаривают; не бойся, это запоздалые гуляки, я сейчас прогоню их...

Алексей быстро распахнул полы палатки и остановился: на дворе уж совсем

рассвело; перед палаткой стоит толпа казаков.

— Что вам надобно? — спросил Алексей.

— Власть твоя, пан писарь, — отвечали казаки, — а так делать не годится. Недолго

простоит наша Сечь, когда начальство само станет ругаться нашими законами,

когда...

— Убирайтесь, братцы, спать!.. Вы со вчерашнего похмелья...

— Дай господи, чтоб это было с похмелья! Вот я сорок лет живу на Сечи, а никогда

с похмелья не грезилось такое, как наяву совершается, — говорил седой казак,—

как можно прятать в Сечи женщину? От женщины и в раю человеку житья не было; а

пусти ее в Сечь...

— Жаль, что из моего куреня вышел такой грешник! — сказал куренной атаман. —

Испокон веку не было на Поповнческом курене такого пятна.

— Вишь, какое беззаконие! — говорили многие голоса громче и громче. — Вот оно,

нечистое искушение! Вот сидит она. Возьмем ее, хлопцы, да прямо к кошевому

— Вы врете! — сказал Алексей. — Ступайте по куреням, а то вам худо будет.

— Нет, нет! — кричали казаки — Лыцари не врут; может, врут письменные, в школе

выучились; еще до рассвета нам сказали, что у писаря в палатке женщина, мы и

собрались сюда и слышали ваши речи, и ваши поцелуи — все слышали, и попа

призвали...

— Так есть же, коли так, у меня в палатке женщина: она моя невеста. Не хотел я

оскорблять товариства и нарушать Сечи; через час ее уже здесь бы не было, а

теперь ваша рука не коснется ее чистой, непорочной; разве труп ее и мой вместе

вы получите...

Алексей обнажил саблю.

— Стой, сын мой! — закричал голос священника, выходившего из толпы. — В

беззакониях зачат еси и во греха рожден ты, яко человек; не прибавляй новой

тяжести на совесть. Прочь оружие! Смирись, грешник, перед крестом и распятым на

нем.

Священник поднял крест; казаки сняли шапки, Алексей бросил саблю и стал на

колени.

— Так, сын мой, покорись богу и законам; бери свою невесту и пойдем на суд

кошевого и всего товариства. Не троньте его, братья, он сам пойдет.

— Пойдем, — твердо сказала Марина, выходя из палатки, — пойдем, мой милый; наша

любовь чиста, бог видит ее и спасет нас.

И, окруженные казаками, Алексей и Марина пошли за священником к ставке кошевого.

Строго принял кошевой весть о преступлении войскового писаря, сейчас же собрал

раду (совет), и, несколько часов спустя, Алексей и Марина были осуждены на

смертную казнь. Из уважения к заслугам писаря сделали ему снисхождение:

позволили умереть вместе с Мариною. В Сечи не нашлось казака, который бы решился

казнить женщину.

— Нет ли где татарина? — спросил кошевой.

— Известно, мы не берем в плен этой сволочи, — отвечали ему, — а сотник Буланый,

который теперь живет зимовником, весною поймал на охоте отсталого татарина й

засадил его молоть в жерновах кукурузу (маис), так разве привести этого

татарина, коли он не замололся уже до смерти.

Послали за татарином, казнь отсрочили до завтра, а преступников посадили под

караул в рубленую избу с железными решетками на окнах.

XIII

Отакий то Перебендя

Старий та химерний!

Заспіває весільної,

А на журбу зверне.

Т. Шевченко

У запорожцев был обычай доставлять преступникам перед казиию всевозможные

удовольствия. Вкусные кушанья и дорогие напитки были принесены к обеду Алексею и

Марине; но они не тронули их и грустно сидели, по временам взглядывали друг на

друга и, с какою-то бешеною радостью улыбаясь, сжимали друг друга в объятиях. Но

вот уже солнце клонится к западу; в воздухе стало прохладнее; толпы казаков,

шумно разговаривая, бродили между куренями; вдалеке наигрывала бандура плясовую

песню, слышался топот разгульного трепака, неслись неясные слова песни:

От Полтавы до Прилуки

Заломала закаблуки!

Ой лихо! Закаблуки!

Дам лиха закаблукам! —

и усиленный трепак заглушал окончательные слова. С другой стороны слышались

торжественные, протяжные аккорды, и чистый мужественный голос пел:

На Чорному морі, на білому камнї,

Ясненький сокіл жалібно квилить, проквиляє.

Народ кругом слушал песню о храбром войсковом писаре, — а сам писарь,

приговоренный к смерти, задумчиво стоял у решетки и, слушая хвалебную песню,

грустно глядел на солнце, идущее к западу. Резвая ласточка высоко реяла в

воздухе, весело щебетала и, спускаясь к земле, вилась около тюрьмы; недалеко

перед окном на старой крыше вытягивался одинокий тощий стебель какой-то травки;

он сквозился, блестел от косвенных лучей солнца и, колеблемый вечерним ветерком,

тихо наклонялся к тюрьме, будто прощаясь с заключенными. На глазах Алексея

показались слезы.

— О, не гляди так грустно, мой милый! — говорила Марина, ломая свои белые руки.

— Твоя тоска разрывает мое сердце! Я, неразумная, довела тебя до смерти... знаю,

что ты думаешь.

— Полно, Марина! Перестань кручиниться; не знаешь ты моих тяжких дум.

— Знаю, знаю! Прощай, ты думаешь, ясное солнце, завтра не я уже стану глядеть на

тебя! Завтра в это время веселая ласточка станет петь и летать, как и сегодня, и

спокойно уснет вечером в своем гнездышке, да и эта хилая травка завтра будет еще

колебаться на божьем свете, и какой-нибудь залетный жучок посетит ее, одинокую,

а меня уже не будет! Не станет молодого удальца; будет меньше на свете одним

добрым казаком, и напрасно вороной конь станет ждать к себе хозяина — не придет

больше хозяин! Другой господии сядет на коня! Закроются, ты думаешь, мои светлые

очи! Сорвет хищный ворон чуб с моей буйной головы и совьет из него гнездо для

своих детей!.. — Рыдания прервали слова Марины.

— Бог с тобой, моя ласточка! Что за черные мысли пришли к тебе? Видит бог, я не

думал этого.

— Знаю, ты думал, к чему довела любовь наша? Что из нее вышло, кроме печали и

несчастья?.. Алексей, мой ненаглядный сокол! Разве я хотела этого? Я несла к

тебе мою чистую любовь, мое непорочное сердце, а принесла — смерть!.. Завтра мы

умрем, гак возьми сегодня мою чистую любовь... Послушай, — шепотом продолжала

Марина, робко озираясь, — скоро будет ночь; проживем ее как никогда не жили, а

завтра посмеемся над людьми; они хотят казнить любовников, им завидна чистая

любовь наша — пускай казнят супругов... Будем знать, за что умрем!

И Марина спрятала пылающее лицо свое на груди Алексея.

— Ну, о чем же ты еще грустишь, мой милый? — сказала Марина, с тихим упреком

глядя в очи Алексею.

— Не о себе грущу я: я вспомнил Пирятин, мою старуху матушку; может быть, в это

самое время она узнала от Герцика о моем почете, помолодела, думая скоро увидеть

меня... И, может быть, она глядит там далеко, в Пирятине, на это самое солнце и

просит бога, чтоб спряталось оно скорее за гору, выводило скорее другой день, и

чтоб и тот проходил скорее и пришло радостное время нашего свидания. И теперь,

когда я, глядя на солнце, прощаюсь с ним, может быть, она в замковской церкви,

перед образом богоматери, стоит на коленях, радостно плачет и благодарит ее...

Чует ли твое сердце, добрая матушка, что ты не увидишь более сына, что он,

убегая, как вор, из Пирятина, не простясь с тобою, навеки покинул тебя, оставил

беспомощную на старости и завтра умрет позорно? Вот что думал я, моя милая. А

смерти я не боюсь, за гробом жизнь вечная! Там не плачут, не вздыхают.

— Там мы не разлучимся с тобою! — весело сказала Марина — Мы станем жить вместе

вечно, вечно! Не правда ли? Наши души будут летать на светлом облачке, сядут на

море и поплывут с волны на волну далеко-далеко, и никто им не скажет: куда вы?

Зачем вы? Мы будем вольнее птиц небесных, весело слетим на могилу, где будут

покоиться наши кости; я разрастусь над твоею могилою кустом калины, пущу корни

глубоко и обовью ими тебя, словно руками, раскину ветви широко, чтоб твой прах

не топтали люди, не пекло солнце; темною ночью вспомню нашу здешнюю жизнь, наше

горе — и тихо заплачу; но чуть взойдет солнце, отру слезы, пусть никто не видиі

их, весело зашевелю, засмеюсь дробными листочками и душистыми цветочками;

молодой казак сорвет ветку моих цветов, подарит их своей коханке, коханка

внлетет мой цветок себе между косы — и пуще полюбит казака; я сумею навеять,

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx207 Кб1886
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2463 Кб1902

Пошук на сайті: