Михайло Старицький - Молодость Мазепы (сторінка 70)

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.docx)Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.docx704 Кб4045
Скачать этот файл (Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.fb2)Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.fb22074 Кб3984
— Рад, рад! — пожал еще раз руку Мазепе Самойлович. — Я весьма счастлив, что судьба меня снова свела с паном, хотелось бы поближе сойтись...

— О, — протянул вкрадчивым голоском Мазепа, прижимая руки к груди, — желания наши встретились, а сердце мое давно уже льнет к пану.

Подали свечи и вино. Мазепа взглянул вскользь на своего гостя и не заметил у него ни в глазах, ни в выражении лица никаких подозрений, а напротив, во всей фигуре его было разлито столько спокойствия и самоуверенности, что и у самого Мазепы сбежала тревога с души. Вскоре, за ковшом доброго вина беседа их приняла совершенно дружеский оттенок, хотя все-таки каждый из собеседников был настороже.

Мазепа болтал и рассказывал разные интересные и смешные эпизоды из своей жизни, подливал постоянно своему собеседнику в ковш вино, сам пил и видимо хмелел, а в хмеле становился все откровеннее и вызывал Самойловича на таковую же откровенность... Он, между прочим, рассказал, как его чуть не замучил Тамара, как спасло его от рук убийцы лишь чудо... Самойлович искренне возмутился этим рассказом, — он не знал до сих пор ничего о претерпенных ротмистром страданиях.

— Да еще представь себе, дорогой пане, — смеялся добродушно Мазепа, — что ездил я к Бруховецкому с самыми дружелюбными предложениями от моего гетмана: он ведь предлагал ему и свою булаву, лишь бы соединил Бруховецкий Украину под одной властью.

— И неужели искренне уступал свою власть Дорошенко?

— Искренне, — махнул развязно рукой Мазепа. — Он ведь химерник... Что вобьет себе в голову, так и себя не пожалеет.

— Да, химерник, — посмотрел пытливо на Мазепу полковник, но у того уже мутились глаза. — И я не знаю, как пан держится химер; с панским умом и эдукацией можно ведь пробить себе дорогу, всякий бы с радостью принял его услуги... и вернее бы обеспечил будущность.

— Хе! — пошатнулся на стуле Мазепа. — Так вот обеспечит, как Бруховецкий... Я со щырым сердцем... и мой гетман... всем готовы... чтоб возвеличить его — ради отчизны... а он меня в яму.

— Да разве с Бруховецким свет кончается? — Найдутся после него, которые тебя оценят.

— А я что?.. Я душою и телом!.. А смотри, мой друже, мой голубе, чтоб и тебя не одурил этот Бруховецкий... Ведь он тебя сюда послал для чего-то, — подливал все вина Мазепа.

— Послал, теперь уже на все согласен, только не верит.

— Вот тут у меня все, — показал Мазепа на сердце, — и полюбился же ты мне, вот как! Давай побратаемся, пане полковнику!

— Побратаемся! — вскрикнул Самойлович и опрокинул ковш...

— Ух, да и кохают, верно, тебя кобиты!

— Кохают! — засмеялся Самойлович. — Я другу признаюсь! — и Самойлович что-то начал шептать на ухо заплетающимся языком.

— У, славно, славно, — поцеловал его в лоб Мазепа. — А инструкции где твои, пане полковнику?.. Смотри, не растеряй!

— На, спрячь! — машинально вынул Самойлович сверток бумаг и ткнул в пространство.

Мазепа спрятал бумаги за пазуху и уложил в свою постель совершенно охмелевшего уже Самойловича, а сам запер дверь и стал с жадностью пробегать инструкции Бруховецко-го; прочитав, он положил их обратно своему гостю в карман.

Долго ждала гетманша на вечерю своих гостей и не дождалась, к великой своей досаде.

На другой день, проснувшись, Самойлович был крайне смущен неосмотрительным опьянением своим до самозабвения; он силился вспомнить вчерашний разговор, но в голове у него была одна муть да тяжесть... Осмотревшись, он, впрочем, нашел, что все бумаги при нем, а из первых слов Мазепы увидел, что последний с удвоенным уважением, с утонченнейшею вежливостью относится к нему, не допуская и тени фамильярности, или каких-нибудь подозрительных намеков; очевидно, что Мазепа еще больше был пьян, бесчувственно спал и ровно ничего не помнил из вчерашних бесед; это обстоятельство не только успокоило Самойловича, но еще более расположило его к пану ротмистру.

Когда они явились утром к ясновельможной гетманше, то последняя встретила их несколько раздражительно, с надутыми губками.

— Я удивляюсь пану ротмистру, — заметила она ядовито, — что он начинает исполнение гетманских поручений с бражничества.

— Ах, ясновельможная пани, — нагнул повинную голову Мазепа. — Боги всесильны над нами... Вчерашний приход ко мне пана полковника до того польстил мне, до того меня обрадовал, что я поневоле... от полноты сердца... опрокинул лишний "келых", а остальное уже было дело румяного Бахуса... О, я вознагражу сегодня потерянное время...

— Ну, на пана ротмистра, вижу, сердиться нельзя, — смягчилась Фрося и протянула руку Мазепе, которую тот почтительнейше облобызал. — Но, пане полковнику, — погрозила она пальцем, — какая разница между словом и делом! Такое-то вообще у нас лыцарство! Клянется в глаза... горит... и через минуту забывает все "порывания", все "обитныци"... Я говорю о том, — поправилась она торопливо, — что пан поклялся вчера привесть пана ротмистра и прийти с ним сюда, поклялся — и за "венгерськым" сразу забыл свои обещания...

— Грешен... лихой попутал, — развел руками Самойлович. — Не карай, ясновельможная... и без того наказан: разве может быть большая казнь, как утеря, через самого себя, радостной, счастливой "хвылькы"?

— Полковник уже слишком, — уронила гетманша, опустив глаза. — Утеряна приятная минута дружеской беседы — не больше; но ее всегда можно вернуть... Ну, я прощаю вас, панове, идите! — и она красивым жестом указала на дверь в трапезную.

Как ни упрашивала ее мосць Мазепу остаться после "сниданка", но тот просил отпустить его, по неотложным надобностям, для которых он и прислан; с грустью, наконец, согласилась гетманша с доводами пана ротмистра, хотя глаза ее и сверкали благодарностью.

Только поздно вечером возвратился в замок Мазепа и возвратился крайне довольный разговорами своими с старшиной и высказанными ею "думкамы". В темном проходе за брамой встретила его, словно случайно, панна Саня.

— Я у пана ротмистра кстати хотела спросить, когда можно ожидать приезда пана гетмана? — спросила она, идя с ним рядом.

— Думаю, что через "тыждень", не раньше, — подчеркнул Мазепа умышленно.

— Ах, как долго! — вздохнула Саня.

— Панна скучает так о ясновельможном?

— Да, — вспыхнула Саня, — он мой родич, и я его очень люблю и ценю... но и, мимо меня, ему бы следовало поторопить свой приезд.

— А что? Может быть, тут лиходеи затеяли козни какие? Польстились на его булаву? — схватил в тревоге Мазепа панну за руку.

— Да, лиходеи... только другие... и не о булаве речь, — замялась панна.

— А? Так и панна думает? — спросил ее тихо Мазепа.

Саня подняла пытливо на него глаза и, сконфузясь, замяла разговор.

— Да когда б приезжал гетман поскорее, а пану, пану — "добранич"!

Поздним утром, когда Мазепа еще спал крепким сном, после устали и попойки, вдруг поднялась во дворце необычайная суета и суматоха: "вартовый" со сторожевой башни дал знать, что к городу приближается гетман... Шум и беготня разбудили Мазепу; узнав, в чем дело, он стремительно вскочил, оделся, и бегом побежал в главную приемную светлицу замка. Там уже были несколько встревоженная и растерянная пани гетманова, ее воспитанница Саня и Самойлович. Последний хотя и стоял в якобы равнодушной позе, но был бледен необычайно и бросал иногда из-под сжатых бровей на гетманшу знаменательные взоры, а та от них менялась в лице и, видимо, не могла взять себя в руки... Одна только Саня, хотя также была встревожена, выглядела обрадованной, и глаза ее искрились таким счастьем, которого скрыть невозможно.

Вдруг раздались "сурмы", послышался в "брами" стук торопливых копыт, и через минуту с юношеским порывом вошел поспешно в светлицу его ясновельможная мосць гетман.

Радостным, полным безмерного счастья взором обвел он светлицу, остановил на мгновение с восторгом глаза на обожаемой им супруге и произнес весело:

— "Витаю" вас, друзья мои! Измена у нас вырвала плоды победы, но судьба все-таки дала честный мир.

— Слава преславному гетману! — ответили дружно собравшиеся в светлице.

Гетманша при первом появлении гетмана так побледнела, что Мазепа подскочил к ней, боясь, чтобы она не упала; но прошло мгновение, и сила воли ее взяла верх.

— Желанный мой "малжонок", Богом данный "коханый"! — вскрикнула пани гетманова и бросилась на шею к несколько оторопевшему, но опьяненному восторгом супругу. — Простите, панове, — обратилась она потом с обворожительной улыбкой ко всем, — радостное волнения меня заставило забыться...

— О, они простят, — успокоил свою дорогую Фросю пан гетман, — счастье семейнрго очага так дорого всем, так любо, что проявление его не должно смущать и постороннего сердца, а, напротив, должно наполнять его такой отрадой.

Все поклонились с умилением, разделяя мнение пана гетмана.

— Однако, я вижу, — промолвила надорванным голосом гетманша, — что и неожиданная радость подкашивает силы, а потому я прошу "выбачення" и отправляюсь успокоиться в свою светлицу.

Гетман поцеловал ее трогательно в лоб и отпустил с миром. Когда ясновельможная пани, облокотившись на руку Сани, повернулась уже к двери, то в это мгновение вошел в нее стремительно Кочубей. Саня взглянула на него, вздрогнула и вспыхнула радостным заревом до макушки волос.

— Ой, что с тобой? — заметила гетманша, — чуть не уронила меня!

Дорошенко, по уходе жены, подошел торопливо к Самойловичу и, протягивая ему обе руки, промолвил:

— Какому погожему ветру обязан я, что славного пана полковника вижу в своем замке?

— Искреннему желанью моего гетмана, пославшего меня к ясновельможному пану, — ответил почтительно Самойлович, — я уже о своем умалчиваю.

— Спасибо за ласку... Так мой приятель прислал пана с добрыми вестями и "зыченнямы"?

— С "найщыришымы" желаниями.

— О, этого достаточно... Ну, о делах потолкуем мы завтра... а пока я отпускаю пана полковника, нашего дорогого гостя.

— Ну, а ты, мой любый, коханый, — обратился гетман по уходе Самойловича к Мазепе, — что ты мне доброго скажешь?

— Все отвечает твоей светлой, великой "думци", наш гетман, наша надежда! — воскликнул тот с искренним воодушевлением, — все только и думают о соединении и о полном освобождении от всяких вражьих пут своей отчизны, и на тебе все останавливают свои очи с мольбой.

— Спасибо им... Помог бы только Господь, — вздохнул растроганный гетман, — за них и за нашу "неньку" я голову отдам с радостью... и верь мне, мой друже, что ничего о себе самом я не "дбаю"... не хлопочу...

— Нет, гетмане, — возразил Мазепа, — о себе обязан ты "дбаты", так как в тебе одном спасение отчизны...

— Так ли еще, Иване? — провел Дорошенко по лбу рукой и потом, словно вспомнив что-то, добавил: — Да, забыл, ведь я тебя за твои услуги назначил генеральным писарем.

— Генеральным? — воскликнул Мазепа, — у него захватило дух от восторга. — Такая милость... такая щедрота! Чем смогу отблагодарить? Сердце мое и жизнь давно уже отданы тебе, ясновельможный, и отчизне...

— Верю, мой друже! — обнял его гетман и поспешно направился в аппартаменты своей супруги.

Не чувствуя земли под собой, вышел из светлицы Мазепа, не зная даже, куда бы отправиться со своей радостью? Сердце у него трепетало "утихою", мысли веселым роем кружились, впереди лучилось счастьем грядущее...

— А я еще мог усомниться в нем, моем гетмане? — воскликнул с упреком Мазепа и, направившись к конюшне, велел седлать своего румака.

В сумерки уже возвращался Мазепа и, встретив у Тясмина знакомого гайдука, передал ему коня, а сам отправился через старый гетманский сад к замку Могучие дубы, ветвистые осокори и стройные тополи стояли теперь обнаженные, сквозь сетку переплетшихся ветвей сквозило теперь синее, морозное небо. Воздух был неподвижен, и в саду стояла чуткая тишина.

Мазепа шел тихо, погруженный в сладостное мечтание, как вдруг ему почудился за густым орешником говор, особенного значения он ему не придал, — мало ли кто мог гулять в такой тихий вечер, — да и сворачивать в сторону ему тоже не приходилось. — Своих садов наши предки не перекрещивали прямолинейными аллеями, а прокладывали по ним одну, две дорожки, от которых уже прихотливо змеились во все стороны протоптанные стежечки, — поэтому Мазепа не зная хорошо сада, мог зайти по ним Бог весть куда.

Когда Мазепа подошел ближе к орешнику, то голоса показались ему знакомыми, особенно мужской...

— Да это Кочубей, никто, как он, — решил Мазепа и остановился послушать, с кем это молодой подписок так горячо разговаривает? Было так близко, что каждое, даже тихо произнесенное слово доносилось отчетливо.

— Радость моя, горличка моя! — говорил взволнованно Кочубей. — Стосковался по тебе... люблю... кохаю, как только может кохать это сердце, а оно знает, что без тебя, моей рыбоныси, ему не жить и не биться. Так реши же, что мне с ним делать? Будь мне подружкой верной, дай мне тихое счастье!

Женский голос ответил так тихо, что Мазепа не мог расслышать слов, но смысл ответа он ясно понял, так как вслед за ним донеслись звуки бурных поцелуев.

Мазепа двинулся поскорее вперед, чтобы проскользнуть незаметно и не всполошить влюбленных, но, как на грех, дорожка повернула влево, и он почти наткнулся на занемевшую в пламенных объятиях пару.

— Ой! — вскрикнула женская фигура, заметив постороннего свидетеля.

— Кто тут? — оглянулся тревожно и Кочубей. — А, Иван Мазепа?

— Я... Случайно совсем, возвращаюсь от Тясмина в замок, — словно извинялся Мазепа, чувствуя свое неловкое положение.

— Успокойся, Саня: это мой друг. — оправился от смущения и Кочубей, — да и чего нам от людей крыться, когда наше дело чистое и святое, когда мы перед этим небом поклялись в вечной любви до смерти! Слушай, друже, мы полюбили друг друга и поклялись перед Богом соединить наши две доли в одну... Так вот я тебя прошу, друже мой, быть моим "старшым боярыном".

Мазепа хотел было посмеяться над Кочубеем и напомнить ему его филиппики против всех женщин на свете, но рассудил, что шуткой своей он может нарушить торжественность этой минуты, а потому произнес только с чувством:

— Спасибо, от души рад, поздравляю и "зычу"... Господи, да и не знаю, чего бы я только ни пожелал такой паре!

Неожиданная встреча закончилась объятиями, дружескими пожатиями рук, искренними порывами.

Пошук на сайті: