Михайло Старицький - Молодость Мазепы (сторінка 73)

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.docx)Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.docx704 Кб4059
Скачать этот файл (Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.fb2)Mychailo_starickiy_molodost_mazepy.fb22074 Кб3991
При этой мысли Мазепа улыбнулся, как улыбаются люди какой-нибудь несбыточной фантазии, неисполнимой мысли, но вместе с этим он почувствовал, что к щекам его прилила горячей волной кровь. Так дошел он до ближайших к гетману мест и остановился с Кочубеем за гетманским креслом. Оглянувшись кругом, он заметил, что невдалеке от него стоит Самойлович, окруженный несколькими шляхтичами и казаками. Очевидно, он рассказывал своим слушателям что-то веселое и забавное» так как лица их были оживлены, и до слуха Мазепы долетели веселый смех и одобрительные восклицания, покрывавшие речь Самойловича. "Вербує", — решил про себя Мазепа и перевел свой взор в противоположный конец зала.

Сквозь открытые двери вливались в зал с каждой минутой новые толпы людей; шум все возрастал... Но вот, вдруг, словно по мановению чьей-то волшебной руки, шум сразу оборвался, — в двух, трех местах еще вырвались отдельные, не успевшие умолкнуть фразы, и все затихло.

Двери, из которых должен был выйти гетман, распахнулись.

 

LXXIII

Впереди появились джуры с гетманской булавой и бунчуками, за ними шел Дорошенко, а за ним митрополит Тукальский, Гедеон Хмельницкий, Богун и другая знатнейшая старшина. Все молча приветствовали гетмана наклонением головы; но вот гетман взошел на ступеньки, ведущие к его креслу, и остановился. В зале стало совершенно тихо, слышно было даже, как кто-то в глубине залы шаркнул ногой, как кто-то перевел громко дыхание.

Кочубей подошел к гетманскому креслу и, отвесив низкий поклон, произнес:

— Ясновельможный гетман, прибыли к твоей милости послы от славного войска Низового запорожского.

Лицо Дорошенко вспыхнуло, в глазах отразилась необычайная радость.

— От Сирко? — переспросил он поспешно.

— Так, ясновельможный гетмане! — отвечал Кочубей.

— Веди!

Кочубей вышел из залы и, отдав распоряжение, снова вернулся на свое место. Большие входные двери распахнулись, и в светлицу вошло человек десять богато разодетых запорожцев.

Все оглянулись в их сторону.

Впереди шел почтенный седой запорожец с широким шрамом, пересекавшим лоб; за ним выступали попарно его товарищи. Запорожцы были одеты с необычайной роскошью: расшитые золотом и серебром жупаны их украшало драгоценное оружие, пышно завитые чубы молодцевато закручивались вокруг уха и спускались еще на плечо. Все молча следили за тем, как запорожцы стройно и чинно проходили среди двух рядов занятых старшинами мест.

— Что за чертовщина! — думал и. Мазепа, не отрывая взгляда от старшего казака с шрамом. — Сдается мне, что я его где-то видел... не вспомню... а видел где-то... верно!.. Да в Сичи Запорожской! — чуть не вскрикнул он вслух. — Фу ты, дьявол, вот засновало все в памяти... Шрам, старый Шрам! Это я у него в хате и ночевал. Только как нарядился! Кто бы теперь узнал его! — улыбнулся Мазепа, вспомнив, в каком откровенном костюме был старый казак, когда они познакомились в Сичи.

Гетман Дорошенко следил горящим взглядом за послами: что привезли они ему от Сирко? Покорность, союз, или, быть может, упреки за дружбу с басурманами?

О, этот Сирко! Какую тяжкую рану нанес он его сердцу; одним своим безумным порывом оттолкнул он от отчизны тот венец, который ей уже несли славные победы!.. О, Сирко!.. Сирко!.. — чуть не простонал он вслух.

Между тем послы подошли к гетманскому креслу и, поклонившись, остановились в некотором отдалении.

Все повернулись в их сторону.

— Ясновельможный пане, гетмане наш ласковый и добродию! — начал Шрам, снова поклонившись. — Шлет тебе пан атаман наш кошевой и все старшее и младшее Войско Запорожское, низовое товарыство свой поклон войсковый и желает тебе в Бозе здравствовать.

Дорошенко привстал с места и молча поклонился на слова Шрама, а Шрам продолжал дальше.

— Ведомо стало нам, ясновельможный гетмане, что вельможность твоя зело скорбит на нас за то, что когда ты на польское войско точить войну прибрался, то мы на тот час бросились "трохы" Крым и клятых бусурманов пошарпать! Не думали мы тебе тем зло учинить; кто ж его знал, что об этом деле клятым бусурманам хвостатые их родичи так скоро донесут? А дбали мы о добром, думаючи, что пока твоя вельможность с татарами короля воюет, мы в тот "погожый час" весь Крым "внивець" повернем и, таким способом, от двух врагов сразу отобьемся. Но Господь Всевидец, Он же судьбами нашими управляющий, не восхотел, видимо, исполнить того, что задумали мы, и хотя нам удалось здорово потрусить Крым и освободить из неволи многие и многие тысячи христиан, одначе неверные псы оставили твою вельможность и тем погубили все твои славные "звытяжства" и "виктории", над ненавистными ляхами учиненные. Когда ведомо нам стало это, то все мы закручинились, ясновельможный гетмане, о том "вчынку", а наипаче кошевой атаман наш зело сокрушался о том, что не пришлось ляхов аж до последнего останку умалить. Одначе, что сталося, то сталося. Несть человек, аще жив будет и не согрешит! Не от зла то, а от несовершенства думок произошло то. Для того просим теперь твою вельможность, прими нас снова в свою ласку, яко сердце наше тяжко сокрушается, смотря на горькое поругание матки, отчизны нашей. Желаем мы разом с тобой, гетмане, за высвобождение матки нашей отчизны "становытыся" и в теперешний "погожый час" под "региментом" твоим, для "пожытку" и вольностей народа нашего, отчизну нашу Украину от врагов отстоять и под твоей единой булавой укрепить, да сбудется реченное в Писании: "Едино стадо и един пастырь!"

Шрам окончил, и по зале пробежал одобрительный шум. Дорошенко на этот раз был настроен необычайно спокойно, появление послов из Запорожья привело его в самое радостное настроение духа.

— Мои ласковые панове и братья, — отвечал он, — радует меня и всю старшину нашу, что вы, яко верные братья и добрые сыны отчизны, опять к нам повернулися; одначе скажу вам так: сами вы ведаете, что врагов у нас много. По слабости человеческой плоти не может человек со всеми сразу бороться, а должен одного из них на свою сторону перетянуть, тогда можно добиться виктории и освобождения отчизны. Как же думаете того дойти, отжахнувши от нас единых приятелей наших, хочь и бусурманов, но защищавших нас, как родных братьев? А что ж, славное низовое товарищество, думаете, если бы вы вправду весь Крым и все ханство сплюндровали, стали бы тогда ляхи на нас смотреть? Да они случились бы с тем татарским войском, что нам помогало, и не то, что нас, а и славное Запорожье "попилом бы пустылы по витру". А хотя бы и до единого младенца "зныщылы" вы всех татар, все же осталось бы против нас врагов немало, и не у кого было бы нам "шукать" опоры!

— Правда! Правда! — послышались отовсюду восклицания.

— От того все это творится, чада мои, — заговорил митрополит Тукальский — и при первом звуке его голоса все кругом умолкло, — что не хотите вы в делах своих на премудрость Божию оглядаться! Отже ведайте, панове, что Господь наш, Премудрый Создатель, дал единую главу человеку для того, чтобы согласие во всех его делах пановало. И звери бо дикие, и птахи малые всегда себе единого поводыря выбирают, его же и слушают, дабы не разбежалось все стадо... Неужто мы, панове, не смышленее птиц и диких зверей? Когда хотим видеть в крае своем согласие и друголюбие, изберем себе единого главу, его же и слушать будем: "Едино тело бо и един дух"... А Дорошенко продолжал дальше:

— Еднак, не хотим мы вам то дело в вину ставити, яко ведаем, что не от умысла какого оно сталося, а едно от любви вашей к матке, отчизне нашей. Какая же мать не простит сынов своих за невинно содеянное зло? Какая отчизна не простит детей своих за содеянную ошибку? Радуется сердце мое вельми, что прибыли вы к нам, ласковые панове, найроднейшие братья и завзятейшие лыцари наши, радуется сердце мое, что и брат мой любезнейший, наш славнейший и знатнейший лыцарь, кошевой Сирко, приходит к нам под прапоры наши. Матка отчизна, "знеможена на ранах", смотрячи на тот союз, радостными слезами умывается и благословение нам свое посылает... Скрепим же руки, братья мои милые, — закончил он, обводя все собрание воодушевленным взглядом, — да не дадим отчизну свою на муку и поругание, но соединимся навеки!

Взрыв восторженных восклицаний заглушил слова Дорошенко.

— Слава гетману! Слава братчикам! Слава Сирко! — раздалось кругом.

Запорожцы со Шрамом во главе отошли в сторону и заняли места недалеко от Мазепы.

Пользуясь шумом, поднявшимся в зале, Мазепа подошел к Шраму.

— Здоров будь, пане добродию, — произнес он, останавливаясь перед ним.

Шрам обернулся.

— Свят, свят, свят! — воскликнул он, останавливая на Мазепе глаза, — да это ты ли, Мазепа, тот, что умеет языком зубы заговаривать?

— Он самый, — улыбнулся Мазепа.

— Каким образом попал сюда?

— Служу у гетмана Дорошенко генеральным писарем.

— Генеральным? — протянул изумленно Шрам. — Ай-да и голова ж у тебя, пане генеральный!.. То-то я и не познал тебя сразу!

— Да и я тебя, пане-добродию, — не сразу признал, ишь ты, нарядился как, словно какой магнат польский!

Между приятелями завязался веселый разговор; но в это время шум и крик в зале утихли.

Все замолчали и остановили свои взгляды на Дорошенко. Гетман окинул все собрание проницательным взглядом, помолчал с минуту и потом начал:

— Братья мои и друзи! Отчизна изнемогает! Я собрал вас "на раду" сюда, чтобы вольными голосами вы решили, куда направить путь нашей неньки и где искать ей пристанища? Всем ведомо, что Марс наделил нас в последнюю войну такими "викториямы", каких мы давно не видели: Собеский, раздавленный, разбитый, аки аспид, был уже у меня в руках, как мышь в "пастци"; еще бы одна минута, — и судьба наша совершилась бы раз навсегда! О, дорога в сердце Польши была открыта: некому было защитить ее! Но, — гетман глубоко вздохнул и потом прибавил, — видно, Бог не восхотел этого! Когда союзники наши узнали о набеге нашего славного лыцаря Сирко, то не только отказались пойти и докончить врага, а хотели было обратить на нас же оружие, заподозрив, что с нашего ведома их ханство запорожцы "сплюндрувалы". И это заставило нас подписать с Собеским мирный трактат совсем не такой, какой бы иначе был подписан, — у гетмана вырвался тяжелый стон и среди разлившейся кругом тишины слышно было, как от сильного сжатия рук хрустнули его пальцы.

Хотя это событие было уже хорошо известно всем, но слова гетмана произвели все-таки потрясающее впечатление; по зале пронесся глухой ропот.

Запорожцы стояли, понурив седые головы.

— Да, мы вынуждены были подписать с ляхами не тот договор, — начал снова упавшим голосом гетман. — Правда, не позорный, а честный, обеспечивающий нам наши права, но не тот, который должен был бы развязать наши руки, чтобы мы, как вольные люди, ни от кого "не залежни", могли их расправить совсем и стереть с них позорные следы ланцюгов.

— Ой, стереть бы, стереть бы, жгут эти язвы! — раздался где-то в углу тихий вопль и заставил вздрогнуть всех собравшихся в зале.

— Мы поклялись, — продолжал, между тем, гетман, — держать с ляхами мир, быть у них в "послушенстви" и кориться.

— Опять кориться ляхам? Мало еще уелись! Мало разве "знущалысь", — вспыхнули то там, то сям возмущенные голоса и взволновали хотя сдержанным, но мятежным ропотом "раду".

— Хотя, шановная рада, вынужденная клятва и не обязует человека перед Богом, — продолжал, между тем, гетман спокойно, словно не замечая начинающегося брожения, — и Собеского "обитныци" до утверждения их сеймом, тоже по воде вилами писаны; но этот мир дает нам время передохнуть, собраться с силами, соединиться с братьями и обдумать хорошо, на что наивыгоднее решиться! Знайте, если Украина останется надольше разорванная на три части, то ее ждет неминучая смерть.

— А кому же неволя мила? Кто по своей охоте вложит в ярмо шею? Никто, никто! — пробежали от группы к группе вырвавшиеся тихо слова.

— Да и разве, братья мои, погибло для нас все? — произнес взволнованным голосом Дорошенко. — Разве мы потеряли то мужество и отвагу, которые помогли нам вырваться из лядской неволи? Разве от нас отвернулась совсем уже доля? Разве Господь отшатнулся от нас? Нет, нет, панове!

Чем дальше говорил гетман, тем больше воодушевлялся; глаза его разгорались, по щекам разливался яркий румянец; его воодушевление передавалось и слушателям, и мало-помалу охватывало все собрание.

— Так, батьку, правда твоя! — раздался чей-то горячий возглас, — За волю умрем, за тобою пойдем!

А ободренный Дорошенко продолжал дальше:

— И будет нам вечный позор, вечное горе и проклятие от погибшей отчизны, если мы не вырвем ее из неволи. Но, говорю вам, час приспел. Если мы не сделаем этого теперь, то отчизна навсегда останется в рабстве, потому что с каждым днем, с каждым часом все сильнее затягивается на ее шее аркан.

— Не допустим! Не быть тому! — вырвался общий крик, и ряды старшин мятежно заколебались.

— И для этого, друзи мои, первое дело соединиться нам воедино с нашими левобережными братьями и с низовым товариством! — провозгласил, подняв руку, Дорошенко.

— Всем воедино! Под твоей булавой! — раздался в ответ дружный крик.

— Спасибо за честь! — поклонился гетман. — Но не о себе пекусь я; для Украины я готов поступиться и своей булавой, я бьюсь за отчизну и от имени ее благодарю честную раду. Значит, решено, что всем воедино, как за блаженной памяти гетмана Богдана?

— Всем воедино! — пронеслось громко в зале.

— Это наипервей и наиважнее! — свободно вздохнул гетман. — Господь милосердный показал нам свою благостыню. Он преклонил к стопам отчизны сердце гетмана Бруховецко-го, и вот гетман сам идет нам навстречу и протягивает нам братскую руку.

Слова гетмана произвели на все собрание необычайное впечатление; некоторые, более близкие старшины уже знали о намерении Бруховецкого, но для большинства это известие было самой неожиданной новостью.

— Бруховецкий за отчизну идет?! Вот это так штука! — послышались в разных местах изумленные и насмешливые восклицания...

— Слава гетману Бруховецкому! Слава! — раздалось несколько возгласов; но возгласы эти раздались очень несмело и тотчас же умолкли.

— Не судите, чада мои, гетмана за его ошибки, — произнес владыка, — един бо Бог без греха, а лучше возблагодарите Господа за то, что Он посетил его сердце и преклонил снова к братьям. Великая за это "подяка" гетману, ибо без его згоды нельзя было бы нам так легко соединиться воедино, как мы это можем сделать теперь.

— Правда! Правда, превелебный отче! — "загомонила" в ответ старшина.

 

LXXIV

Пошук на сайті: