Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 4)

молодец решетку — и осталась в руках; он вылез в окно — да в лес и пристал к

нам; теперь не кается.

— Грицко? — спросил удивленный попович. — Такой белокурый?..

— Да, это наш теперешний кошевой, Грицко Зборовский. Разве ты его знаешь?

— Нет: я знал в Киеве Грицка Стрижку; он также убежал года четыре назад из

карцера, а Зборовского не знаю.

— Эх, ты, молодая голова! Он по-нашему Зборовский; у нас долг велит давать

всякому казаку фамилию, а у вас он был стрижка или нестрижка, нам нет дела!

Привели молодца из бору, вот он и стал Зборовским... Такой высокий, белобрысый,

на правой щеке бородавка.

— Коли так, то я его знаю. Большой был мне приятель Грицко; учивали мы с ним

вокабулы вместе, и говорили о святой вирши, и каникулами пели псалмы, ходя по

дворам.

— Чего же лучше? Так после охоты едем в Сечь?

— Едем.

VI

Считаю лишним описывать подвиги охотников за Днепром. Они прошли с огнем и мечом

лесами до речки Выси, за которою уже начинались вольные степи, принадлежащие

теперь к Херсонской губернии, разделили добычу и поехали домой, а характерник с

Алексеем-поповичем, переплыв реку, углубились в зеленое море степей.

Порою из-под лошадиных ног, свистя, вылетали степные стрепеты, порою, раздвигая

кусты ракиты, проползал перед ними огромный желтобрюхий змей, красиво изгибаясь

и сверкая волнистыми линиями, и, подняв голову над травою, злобно шипел вслед за

ними, порою трусливый заяц, испуганный лошадиным топотом, срывался из-под

широких листьев дикого хрена и, будто мячик, укатывался в зеленую даль; да

иногда суслик, взобравшись на высокий курган, свистел, присев на корточки. А

наши путники все ехали да ехали на юго-восток, кругом были степь да небо; но

характерник ехал как по битой дороге, и через несколько дней они были близко

Сечи.

Характерник остановился, слез с лошади, протер ей ноздри, что посоветовал

сделать и Алексею, и отпустил ее пастись, привязав конец чумбура (длинного

ременного повода) к своему поясу, потом сел на траву, поджав ноги по-турецки, и

сказал Алексею:

— Садись, братику.

Алексей сел.

— Ну, вот мы скоро будем в Сечи, — продолжал характерник, набивая и раскуривая

трубку.

— А далеко ли она?

— Отсюда не видно, а подъедешь ближе — и шапкою докинешь.

— Ты уж и рассердился, батьку?

— Я не сержусь. А как можно доброму казаку прямо допрашиваться чего-нибудь? .

Будто баба, у которой язык чешется, или жид нечистый!.. Ты еси еще дурень во

казачестве, как я вижу. Казак все знает, а чего и не знает, никогда не

спрашивает, разве выведывет политично Ты сказал бы «Должно быть, к вечору

доедем», а я отвечал бы. «Разве на птице, дай бог завтра к вечеру» Вот ты и

смекнул бы, как оно есть. Это раз. А другое: не зови меня больше ни батьком, ни

дядьком, на гетманщине дело иное там я вам всем дядько, и вашему полковнику, да

и на гетмана не очень смотреть стану: там я запорожец. Вот что! На охоте я был

ваш ватажок, начальник, вы меня и звали батьком А тут мы все равны я казак

славного Запорожья, ты пристаешь в наше товариство — мы равны. Называй меня,

братику, просто Никита Прихвостень.

— Прихвостень?..

— Что? Не нравится мое прозвище?.. Посмотрим, какое еще тебе дадут! У нас все

переменяют прозвища, да не в прозвище дело; не оно тебя скрасит, а ты его скрась

Я простой человек, так себе, прихвостень, а на войне Прихвостень впереди всех, а

Прихвостню кланяются куренные, и сам кошевой говорит «Прихвостень — настоящий

казак». Это да. А третье, как бы ты прежде ни был дружен с нашим кошевым, не

признавайся к нему сразу, пока он сам тебе не скажет, что тебя помнит Было

время, вы бурсаковали вместе — хорошо, бурсаковали так бурсаковали — и кончено

Теперь он великий начальник, ему не покажется, коли всякая дрянь станет к нему

лезть в приятели, ты не дрянь сам по себе, да в казачестве еще теленок.

Понимаешь?

— Может, и так

— Так оно и есть. Теперь у меня к тебе есть просьба. Любишь ли ты хмельное?

— Употребляю из политики, как следует человеку, а не то, чтоб великий был

охотник.

— Так после чарки, другой, десятой, не порывает ли тебя прогулять все, дочиста,

до нитки, не тянет ли даже душу заложить?..

— Такой оказии не бывало.

— Ну, ладно! Спрячь, пожалуйста, вот эти пять дукатов и не отдавай мне, как бы я

ни просил, как бы ни приказывал, что бы ни делал — не отдавай до Сечи, а с

остальными я управлюсь.

— Пожалуй А те все прокутишь?

— Прокучу!. Да и на беса ли они мне? В Сечи все общее, что твое, то мое, такое

уже братство, все общее, кроме коня и оружия, это уже связано с душою, как чубук

с трубкою — его не разрознишь. Я бы и пяти дукатов не оставил, да знаешь, нужно

поклониться куренному и кошевому, не будь этого, все пустил бы на волю. После

чарки у меня так вот и загорится в глазах, хочется музыки, песней, грому,

распахнется казацкая душа, гуляй!.. А тут, верно, за грехи мои, явится чертенок

и сядет на носу... ей-богу, вот так-таки и сядет верхом, как на кобылу, и вижу,

да не могу снять, так и ездит, так и вертится и шепчет: «Давай, Никита, денег на

водку». Чуть замешкаешь или второпях не отыщешь скоро кармана, так ущипнет,

проклятый, за кончик носа, что слезы градом побегут, а сам оборотится ко мне и

язык показывает. Вот какая оказия! Порой не вытерпишь, дашь ему щелчка, кажись

пропал, только на носу затуманится; прошел туман — опять сидит проклятая тварь и

щиплет за нос!..

— Где же будешь кутить, брате Никита?

— Опять спрашиваешь по-бабьи! Ох, мне эти белоручки-гетманцы!.. Казак не без

доли. Садись, поедем.

Казаки поехали крупною рысью. Скоро Никита начал оглядываться по сторонам,

приложил кулак к правому глазу, долго всматривался вдаль и закричал;

— Так и есть, вот близко. Берег, Алексею!

— Где?

— Разве ты не видишь впереди ничего?

— Ничего, кроме птицы.

— Вот эта птица, что летает, и есть берег.

— Мало ли мы видели птиц!

— Птица птице рознь: это ворона, вот что хорошо...

— Ворона — птица так себе.

— Оттого и хорошо, что так себе; ворона — дурак; вольный Кречет, словно казак,

быстро летает по дикой степи, а ворона мужиком дело, трется около жилья; увидел

ворону — и жилье близко... Скачи за мной...

Через полчаса казаки прискакали на край крутого оврага, подле его глубоко, чуть

приметною тесемкою вился по песчаному дну маленький ручеек; по сторонам

громоздились, торчали огромные серые скалы; в расселинах лепился терновник,

шиповник и выбегал прямыми зелеными побегами гордовый кустарник, очень известный

на юге по своим крепким, бархатистым чубукам Внизу молодая девушка, сидя на

камне у берега ручья, мыла ноги.

— Вот и Варкина балка (Варварин овраг), — сказал Никита, — тут ее и зимовник.

Девушка быстро запрокинула назад голову, взглянула вверх, вскрикнула и исчезла.

— Экая проворная Татьяна! — проворчал Никита. — Это племянница Варки, веселая

девушка!

— А Варка кто?

— Варка вдова нашего казака, по смерти мужа держит шинок тут неподалеку от Сечи.

Духу мужского нет здесь, все бабы — она да ее племянницы; а живет хорошо, все

деньги наши сиромы (безродные, холостяки) тут оставляют. Тут пьют, тут гуляют,

тут... А вот она сама.

В это время шагах в двадцати из-за скалы показалась женщина лет сорока; волосы

ее были убраны под казацкую шапочку-кабардинку; лицо и шея смуглые, загорелые,

над темными сверкавшими глазами черною скобкою лежали густые сросшиеся брови; за

поясом у нее была пара пистолетов и татарский нож, в руках турецкая винтовка.

Уставя дуло винтовки против казаков, она грозно спросила: «По воле или по

неволе?»

— Вот так лучше! — отвечал захохотав Никита. — Известно, по воле! И своих не

узнала. Варка Ивановна .

— Тьфу вас к черту! — сказала Варка, опуская винтовку.— Напугали меня. Думала

нивесть кто, так принарядился Никита Прихвостень! Откуда, коли по воле?

— Пшеницу пололи.

— Доброе дело! А куколя много?

— Есть, небого! — отвечал Никита, побрякивая в кармане дукатами. — Пока с собою

носим.

— Милости просим! Отваливайте же камень.. А это новитний (новичок)?

— Еще теленок, а будет волком.

Казаки отвалили камень, и им представилась узкая тропинка, по которой с трудом

сошли они и свели лошадей. Лошадей спрятали под навес скалы, а сами отправились

в шинок.

Шинок был вроде грота или землянки; он состоял из большой комнаты и двух

маленьких по сторонам; маленькие были спальни хозяйки и трех ее племянниц, а

большая служила сборным местом для казачьих оргий. Вокруг, под стенами, стояли

лавки и столы, в углу бочка пенника, на которой часто, сидя верхом, засыпал

какой-нибудь характерник; над нею, в нише, стояли бутылки с разными настойками,

ковши, стаканы, на стенах висели сабли, ружья и пистолеты.

Угрюмый Никита вовсе переменился, войдя в этот чудный шинок, где уже ожидала их

Варка с бутылкою и чаркою в руках; три девушки, очень недурные, сидя у окна,

что-то шили.

Сонце низенько, вечір близенько,

Прийди до мене, моє серденько!

— весело пропел Никита, принимая чарку; выпил, разгладил усы и, обратись к

девушкам, сказал:

— Здравствуйте, мои перепелочки! Живи, здоровы? Ждали в гости доброго казака?

— Куда как ждали! — закричали девушки в один голос. — Много вас таких поганых!

— Та-та-та, го-го-го, затрещали, сороки! А покажет поганый польское золото, не

так запоете... Ба! Что это за новый крест у вас на том берегу?

— То так, — отвечала шинкарка, — третьего дня подгуляли хлопцы, немного

поспорили, да один и остался на месте.

— Все по-прежнему, горячие головы! Кто ж остался?

— Старый хрен, войсковый писарь, — сказала смеясь Татьяна, — стал меня целовать,

дурень, при всех; я закричала: казаки заступились за меня, да Максим Шапка так

как-то нечаянно хватил его саблею, что он уже и не встал с места.

— А попробую я поцеловать тебя; посмотрю, убьет ли кто меня, — сказал Никита,

обвивая рукою шею Татьяны.

— Отвяжись! Еще не выросли руки обнимать меня! Право, закричу, сейчас закричу!

Вот, вот, вот закричу!

— А я тебе вот этим рот зажму, — говорил Никита, — держи покрепче зубами! — И,

дав ей в рот червонец, начал целовать, приговаривая: «Экая королевна!» — Что ты

сидишь, братику Алексею, как ополудни сова на березе? Пей, гуляй — я плачу!

Видишь, как весело! Пой песню, подтягивай за мной:

Давай, Варко,

Еще чарку,

И поповичу под варку.

Выпьем — небу станет жарко!

Ox, моя Татьяна,

Чернобрива кохана!

 

У красавицы шинкарки,

У казацкой тетки Варки,

Много водки, меду, пива,

И племянницы на диво!

Ox, моя Татьяна,

Черноброва кохана!

 

Белогруда и красива

Татьяночка чернобрива,

И блестит меж казаками,

Как дукат меж пятаками!

Ох, моя Татьяна,

Чернобрива кохана!

Вот вам и песня, сейчас сразу сложил, такая моя натура казацкая — хмель в

голову, песня из головы, а ничему не учился... Эх, братику Алексею! Что-то было

б из меня, если б учили, как вашего брата!

К вечеру приехали еще человека четыре казаков поминать, как они говорили,

покойного писаря, и поднялась страшная кутерьма. Никита бросал злотые и червонцы

и, беспрестанно щелкая себя по носу, ворчал:

«Уж тут! Уж уселся, проклятый! Вот божее наказание!»

— Если б музыку, — сказали казаки, — то-то была бы потеха!..

— Истинная была бы потеха, — прибавил Никита.

— У меня есть бандура; Супоня на прошлой неделе заложил за бутылку водки, —

говорила шинкарка. — Играйте, коли умеете.

— Хорошо! Хорошо! — закричал Никита. — Давай ее сюда!

— Давай ее сюда! — закричали казаки. Принесли бандуру.

— Хорошо! — говорили казаки, посматривая друг на друга, — Да кто ж сыграет?

— Кто сыграет? Эка штука! Мало я видел играющих! Кто хочет, пусть и играет,

только не я.

— И не я! И не я! И не я! — отозвалось со всех сторон.

— Это б то вышло: есть в кувшине молоко, да голова не влазит! — сказал Никита. —

Не умеешь ли ты, Алексей? Ты человек грамотный.

— На гуслях то я немного маракую, а на бандуре никогда не пробовал, — отвечал

Алексей.

— Пустое! Гусли, бандура, балалайка, свистелка — все одно, все играет, все

веселит! Ей-богу, оно все родня между собою! Играй!

Алексей положил бандуру на колени, как гусли, взял два-три аккорда, и вышла

какая-то музыкальная чепуха вроде казачка. Казаки пришли в восторг и пустились

вприсядку.

Никита с приятелями гуляли нараспашку, съели годовалого поросенка, выпили

неимоверное количество всякой всячины, и за полночь у Никиты не осталось ни

гроша в кармане. Шинкарка перестала давать водки и не хотела брать под залог ни

оружия, ни коня.

— Да отчего же ты не берешь моего добра? Моя сабля добрая и конь добрый; отдам

дешево. Бери, глупая баба!..

— Ты сам глуп, Никита; нельзя, так и не беру: кошевой не приказал.

— Правда, правда, — говорили казаки, — только позволь пропивать оружие, через

неделю на всю Сечь останется один пистолет.

— И одним пистолетом всех переколочу!.. Такие-то вы добрые товарищи, бог с вами,

тянете руку за бабою!.. Верно, моя такая нечистая доля, — жалобно говорил

Никита. — Еще бы чарку-другую, и довольно... А! Постойте, постойте! Я и забыл! У

тебя, Алексей, есть мой деньги?

Завантажити матеріал у повному обсязі:
ФайлРозмір файла:Завантажень
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx207 Кб1886
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2463 Кб1902

Пошук на сайті: